Ярославль, 2008



Сторінка7/25
Дата конвертації11.04.2016
Розмір6.41 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   25

ЛИЧНОСТНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯ МАЛОГО БИЗНЕСА: ГЕНДЕРНЫЕ РАЗЛИЧИЯ

Бендас Т.В., Карпова О.А. (г.Оренбург, г.Уфа)


Во многих странах малый бизнес занимает в экономике важное место. В России же ему еще предстоит завоевать свои позиции. Поэтому личность предпринимателя – как мужчины, так и женщины – привлекает внимание исследователей. Кто они – люди, выполняющие роль одновременно и коммивояжеров, и менеджеров, организующие свою деятельность в непростых российских условиях? На этот вопрос мы попытались получить ответ в своем исследовании (проведенном О.А.Карповой под руководством Т.В.Бендас) с участием 81 предпринимателя малого бизнеса, работающих в сфере обслуживания и торговли (38 мужчин и 43 женщины) и применением следующих методик: СМИЛ (использовались базовые шкалы: невротический сверхконтроль, пессимистичность, эмоциональная лабильность, импульсивность, маскулинность-фемининность, ригидность, тревожность, индивидуалистичность, оптимистичность, социальная интроверсия), шкалы макиавеллизма Р. Кристи и Ф. Гейза, методики выявления уровня мотивации к избеганию неудач Т. Элерса и методики определения направленности личности. Математическая обработка осуществлялась с помощью вычисления гендерных различий по t-критерию Стьюдента и факторного анализа методом главных компонент с варимакс-вращением. В категории «Женщины» и «Мужчины» было выделено по 3 фактора, объясняющих 37,825%, 14,775% и 11,995% общей дисперсии и 31,741%, 20,592% и 12,778% общей дисперсии соответственно. Анализ статистически значимых результатов позволяет сформулировать следующие выводы.

1. Хотя в целом имелась тенденция к маскулинизации женщин-предпринимателей, все же они уступали по шкале маскулинности своим коллегам-мужчинам. Ранее Т.В.Бендас была установлена фемининность как лидерская черта у ряда лидеров и менеджеров (студенческих, лидеров некоммерческих общественных организаций, вузовских руководителей). Справедливо предполагалось, что ряд лидерских функций (воспитательная, улаживание конфликтов, гармонизация межличностных взаимоотношений) ассоциируется с женской гендерной ролью. Однако предпринимательская деятельность, особенно в современной России, очевидно, требует маскулинных черт: предприимчивости, мужества, напористости, агрессивности и т.п. По-видимому, следует пересмотреть традиционный гендерный стереотип о маскулинном характере лидерской роли – более справедливо считать ее либо андрогинной (сочетающей как маскулинные. Так и фемининные качества), либо гендерно нейтральной.

2. Мужчины оказались также более ригидны, чем женщины. Этот результат, в отличие от предыдущего, целиком подтверждает гендерный стереотип о личностной гибкости женщин. Нам представляется, что эта черта – профессионально значима для предпринимателя, и, по-видимому, объясняет тот факт, что многие женщины оказались более адаптивны, чем мужчины, к постоянно меняющейся ситуации в России в последние несколько лет.

3. Уровень мотивации избегания неудач оказался связан с возрастом участника эксперимента и не был связан с его половой принадлежностью. Этот результат также гендерно атипичен. В зарубежной науке обычно мотивация избегания неудач (феномен «боязни успеха», обнаруженный Мартиной Хорнер) обнаруживается у женщин, правда, «рядовых». Лидеры (а таковыми являются предприниматели – наши испытуемые), как правило, не показывают гендерных различий по этому параметру. Здесь снова, по-видимому, женщина-предприниматель усваивает «мужской образец поведения», подражая ему.

4. Факторная структура личности предпринимателя-женщины и предпринимателя-мужчины были во многом схожи, хотя имелись и некоторые различия. Первый фактор, названный нами у мужчин «невротическим индивидуализмом» включал показатели с высокими факторными весами: тревожность, индивидуализм, невротический сверхконтроль, импульсивность и ригидность. У женщин же этот фактор мог быть назван «лабильный невротический индивидуализм», поскольку, кроме перечисленных показателей, включал еще и эмоциональную лабильность и немакиавеллизм. Два последних показателя, как правило, типичны для женщин – они демонстрируют гибкость и не склонны к манипулированию.

Второй фактор демонстрирует реверсивное гендерное своеобразие: женщины проявляли качества, свойственные мужчинам, а мужчины – женщинам (согласно гендерным стереотипам). К «маскулинному интровертированному избеганию неудач», обнаруженному у женщин, добавилась эмоциональная лабильность, пессимизм и невротический сверхконтроль – у мужчин.

Третий фактор, названный нами у женщин и мужчин «предпринимательской направленностью», включает коллективистическую направленность с положительным знаком и личностную – с отрицательным, но у женщин еще и положительную деловую направленность, а у мужчин – избегание неудач и немакиавеллизм.

5. Структура личности предпринимателя, таким образом, определяется, скорее, требованиями деятельности, которая зачастую носит ярко выраженный маскулинный характер, хотя в этой структуре имеется и гендерное своеобразие. Последнее, возможно, связано с влиянием сформированных в обществе гендерных стереотипов – прямых или реверсивных.



ТРАНССЕКСУАЛЬНЫЙ ФЕНОМЕН, КАК ЧАСТЬ КУЛЬТУРЫ И СТЕПЕНИ ЕГО СОЦИАЛЬНОЙ ИНТЕГРАЦИИ.

Бирюков В.А. (Северск)


В современном обществе сложилось если не агрессивное (хотя и такие случаи имеют место быть), то явно негативное, полное предрассудков, а так же с явными признаками психологической неграмотности отношение к гендерной дисфории (здесь и далее термины “транссексуализм” и “гендерная дисфория”, как глубокая форма транссексуализма, используются в качестве синонимов).

Прежде всего, хотелось бы отметить, что большинство людей путают определения, которые ни в коей мере не являются синонимами. Это такие определения, как транссексуализм, гомосексуализм, трансвестизм, сексуальная ориентация, половое самосознание, пол, гендер...можно было продолжить этот список. Надо заметить, что эти понятия путают и не в полной мере знают их определение не только “простые смертные”, но и (как это не прискорбно) некоторые психологи. Как правило, все эти понятия для обывателя носят, прежде всего, сексуальный характер. Для многих людей тема секса табуирована, поэтому информация о гомосексуализме, транссексуализме, трансвестизме и т.п. достаточно сильно фрустрирует или встречает неадекватное сопротивление с их стороны. Поэтому неудивительно, что наше общество обладает довольно низким уровнем компетенции в данных вопросах. Невежество порождает страх и агрессию, что в свою очередь сильно снижает уровень включения рассматриваемого нами явления транссексуализма в систему “адекватных межличностных отношений” в обществе. Можно сравнить сложившуюся ситуацию с тем как человек борется со своей тенью (здесь имеется в виду уровень «эго» спектра сознания Уилбера). Любой более или менее грамотный психолог скажет, что борьба с теневым аспектом личности отнимает колоссальное количество жизненной энергии и ведет к еще большей раздробленности сознания и узости мышления. Одним словом, ни о каком психологическом здоровье общества не может идти и речи.

Надо сказать, что различные СМИ совсем не заинтересованы в повышении уровня психологической грамотности населения. Все это приводит к тому, что со временем общество перестраивается на заданный СМИ лад, культивирует чуждые для себя ценности, утрачивает “культурную память” и теряет свою самобытность. Люди перестаю быть разумными и естественными. “Если вы хотите разрушить чью-нибудь разумность, первое, что необходимо сделать - создать страх” (ошо “видение тантры”). В настоящее время транссексуализм пропагандируется (более подходящего слова я не нахожу) как блажь и “новое веяние времени”, результат сексуальных революций и самый невинный вариант, как патология. Безусловно бывает, что феномен преподносится в виде трагедии жизни человека, что не уменьшает уровня невежества в данном вопросе, а лишь создает псевдопонимание в виде жалости (или еще можно назвать это “чур меня”).

«Упоминания о феномене, сегодня называемом транссексуализмом, могут быть найдены в записях прошедших веков почти всех культур. Классическая мифология, классическая история, Ренессанс и история девятнадцатого века с точки зрения антропологии говорят о повсеместном распространении транссексуализма.

Термин "транссексуал" имеет сравнительно недолгую историю и не может быть найден в исторических источниках. Однако мы можем предположить, что этот термин подразумевался, хотя и не был используем. Даже специфичное упоминание о "перемене пола" означало ношение одежды противоположного пола или физическую гомосексуальность, ибо иное было невозможно» (из книги Гарри Бенджамина "Транссексуальный феномен").

Рассмотрим несколько примеров «трансформации», нашедших свое отражение в мифологии и истории. Например, в греческой мифологии транссексуальное начало приписывалось богам, которые пользовались симпатией и понимались как женские души, томящиеся в мужском теле. «Миф о Тиресии, фивском предсказателе, повествует о том, как он, прогуливаясь по горе Киллен, встретил двух спаривающихся змей. Он убил самку, и за это был превращен в женщину. После того, как он оценил преимущества существования в женском теле и ощутил, что женские удовольствия в десять раз сильнее мужских, его снова превратили в мужчину, опять же в наказание».

Антропологические исследования народов некоторых частей света имеют упоминания о кроссгендерном поведении и идентичности.

Среди индейцев юма существовала группа мужчин, называвшихся "элкса". Они "изменили дух" благодаря сновидениям, которые имели место в основном в подростковом возрасте. Мальчик или девочка, часто видящие сны об одном и том же, могут пережить перемену пола. Такие сны часто включают получение посланий от растений, обычно от стрельчатой травы, о которой ходят легенды, что она сама меняет пол.

Термин "бердачи" использовался для обозначения мужчин, которые ведут себя как женщины. Бердачи племени юма выходили замуж за мужчин, но не могли иметь собственных детей. В племени также встречались женщины, которые вели себя как мужчины, одевались как мужчины и женились на женщинах

Существовали даже обряды инициации. «В этом племени для мальчиков, которые ведут себя как девочки, существует обряд инициации в возрасте десяти-одиннадцати лет: "Две женщины поднимают ребенка и выносят его на улицу… Одна одевает юбку и танцует, ребенок следует за ней и подражает ей… Женщины дают ребенку переднюю и заднюю часть его нового платья и разрисовывают его лицо". Такие люди разговаривают, смеются и улыбаются, сидят и ведут себя во всем остальном как женщины. Инициация, на которой человеку дается новое имя, причисляет его к противоположному полу.

«В Полинезии, древнем Средиземноморье, Индии, Океании и африканских племенах, люди, перенявшие одежду и поведение женщин, пользовались большим уважением как шаманы и целители. Таким людям приписывались сверхъестественные способности.

В Якутии существовало два типа шаманов: белые, отвечающие за созидание, и черные, отвечающие за разрушение. Последние вели себя как женщины, причесывались соответствующим образом и нашивали на одежду круги, изображающие грудь, также им не позволялось лежать на правой стороне шкуры в жилище, как и другим женщинам.

Среди чукчей, коряков, камчадалов и эскимосов также встречаются перемены пола. У чукчей встречается отдельная ветвь шаманизма, в которой мужчины и женщины меняют пол частично или полностью»

Уже из этих примеров видно, что транссексуализм как психосоциальный феномен является частью культуры с разной степенью социальной интеграции. Безусловно, не во всех культурах транссексуализм упоминался как нечто божественное и сверхъестественное. В некоторых случаях это вызывало презрение. Например, уже первый исследователь инородцев крайнего северо-востока Сибири, Крашенинников, нашёл у них любопытный институт превращения пола. У камчадалов он встретил так называемых коекчучей, «которые в женском платье ходят, всю женскую работу справляют и с мужчинами не имеют никакого обхождения, будто бы гнушаясь делами их или зазираясь вступать не в своё дело» (Крашенинников, 1755, т. 2, с. 24).

В числе прочих обязанностей, кои эти коекчучи выполняли также и роль наложниц, и Крашенинников с некоторым удивлением говорит: «неревнивы же бабы их, что можно видеть из того, что не токмо две или три жены одного мужа живут между собою согласно, но сносят ещё и коекчучей, коих многие держат заместо наложниц» (там же, с. 125).

Кроме камчадалов, Крашенинников встретил коекчучей у курилов, а также коряков, но последние содержали коекчучей, «кои по их, кеиев называются, однако не в чести, как камчадалы, но в презрении» (там же, с. 125-183).

Как видно из вышеперечисленных примеров, транссексуальный феномен не нов и не уникален для мировой культуры. Общество не только было готово принять, но и инициировать человека в новое социальное пространство, что говорит об высоком уровне психологической компетенции, глубоком уважении к базовым началам человека (мужского и женского), необыкновенной терпимости и доверии к жизни. Понятие «норма» не властвовало в мышлении людей и поэтому можно сказать о высоком уровне целостности сознания.

Нужно задаться вопросом, идет ли современное общество по пути истинного развития? Гуманны ли мы? Разумны ли? На данный момент процент суицидальных проявлений среди транссексуалов растет! Оттого ли это происходит, что наше общество неистово любит Человека?

Нежелание изучать и принимать Жизнь во всем ее многообразии, ригидность мышления, страх перед самими собой, все это делает нас невежественными и жестокими, а самое главное пустыми и недостойными звания «Человек»...

Теряя свою целостность и отдаляясь от самих себя мы все жестче проводим псевдограницу между собой и миром, отсекая то, что считаем неправильным. Слепо идем на поводу у своего эго, «неточным и убогим образом себя», и считаем это венцом совершенства…


ПРОГНОЗИРОВАНИЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ГОТОВНОСТИ К СОРЕВНОВАТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СПОРСМЕНОВ ВЫСШЕЙ КВАЛИФИКАЦИИ

Бобрищев А.А. (Санкт-Петербург)


Оценка психологических особенностей личности у спортсменов высшей квалификации силовых видов спорта с различными уровнями психологической готовности к соревновательной деятельности с помощью стандартизированных психодиагностических методик позволила оценить информативность и прогностическую валидность тестов 16 ФЛО, СМИЛ, КОТ, Прогноз-2, САН, реактивная тревожность, РДО, цветовой тест, диагностика ФС ЦНС и выявить индивидуально-психологические особенности личности спортсменов высшей квалификации силовых видов спорта, обусловливающие их психологическую готовность к соревновательной деятельности.

Установлено, что высокий уровень психологической готовности спортсменов высшей квалификации к соревновательной деятельности обусловлен такими их индивидуально-психологическими качествами как сильная, подвижная и уравновешенная нервная система, добросовестность и ответственность, способность в экстремальных ситуациях к высокой мобилизации, смелость, оптимальный уровень тревожности, быстрота и точность психомоторных реакций, высокие функциональные резервы ЦНС, самоконтроль поведения, независимость, самостоятельность мышления, прямолинейность, энергичность, активность, мужественность, высокий интеллектуальный потенциал в экстремальной ситуации.

Результаты математико-статистического анализа позволили отметить, что психодиагностические тесты 16 ФЛО, СМИЛ, КОТ, Прогноз-2, САН, реактивная тревожность, РДО, цветовой тест, диагностика ФС ЦНС являются информативными для оценки индивидуально-психологических особенностей личности спортсменов высшей квалификации с различными уровнями психологической готовности к соревновательной деятельности в экстремальных условиях и могут быть использованы для разработки математической модели ее прогнозирования

На основе информативных показателей психодиагностических тестов САН, реактивная тревожность, РДО, Диагностика ФС ЦНС, цветовой тест с помощью многомерного регрессионного анализа разработан диагностический алгоритм, позволяющий с высокой точностью прогнозировать уровень психологической готовности спортсменов высшей квалификации к соревновательной деятельности.


СОВЕТСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ 1920-Х ГОДОВ: ОБЩИЙ ВЗГЛЯД

Богданчиков С.А. (Саратов)


Критическое осмысление результатов ранее предпринятых попыток дать общую характеристику советской психологии 1920-х годов (см.: Богданчиков С.А. Основные направления и течения в отечественной психологии 1920-х годов // Методология и история психологии. 2006. Т. 1. Вып. 2. С. 21-30; Богданчиков С.А. К характеристике отечественной общей психологии 1920-х годов // Материалы Пятнадцатых Страховских Чтений. Саратов, 2006. С. 46-58; Богданчиков С.А. Отечественная идеалистическая психология 1920-х годов // Вопросы психологии. 2007. № 2. С. 152-160) позволило наглядно убедиться в том, что любая классификация с априорными логическими основаниями, заданными предельно четко и жестко, в определенной степени способствует упорядочиванию имеющегося эмпирического материала, но это еще не свидетельствует об окончательном решении проблемы. Более того, при всей несомненной полезности такая классификация, исходно носящая искусственный, «пробный» характер, чаще всего оказывается по отношению к реконструируемому прошлому не столько облегчающей понимание несущей конструкцией, сколько прокрустовым ложем, нуждающемся в дальнейшей переделке. Поэтому для достижения истины приходится искать другие основания и принципы классификации, что ведет к иным решениям при описании исследуемого объекта – относительно того, на чем следует заострить внимание, а о чем можно и промолчать; какие из персон, идей и событий следует считать главными, ключевыми, а какие второстепенными; что было причиной, а что следствием в цепи описываемых событий; как определять историческое значение отдельных моментов и явления в целом. Понятно, что в итоге возникнет другая общая картина, с иным набором составляющих ее элементов и связей между ними. Как выходить из этой ситуации? Есть ли для исследователя возможность избежать этого бесконечного лабиринта из проб и ошибок?

Более широкий взгляд на проблему (см.: Богданчиков С.А. О принципах советской психологии // История отечественной и мировой психологической мысли: постигая прошлое, понимать настоящее, предвидеть будущее. Материалы международной конференции по истории психологии «IV Московские встречи». М., 2006. С. 25-32; Богданчиков С.А. Советская психология в мировом историко-психологическом контексте (современные подходы к проблеме) // Психологический журнал. 2006. Т. 27. № 1. С. 89-96; Богданчиков С.А. К вопросу о термине «советская психология» // Вопросы психологии. 2006. № 2. С. 80-88; Богданчиков С.А. Актуальные проблемы изучения истории советской психологии // Материалы Шестнадцатых Страховских Чтений. Саратов, 2007. С. 51-69; Богданчиков С.А. Советская психология как объект историко-методологического исследования // Психология XXI столетия: В 2 т. Т. 1. Ярославль, 2007. С. 93-98), позволил, помимо прочего, прийти к выводу о том, что трудности изучения периода 1920-х годов во многом носят объективный характер, будучи обусловленными такими имманентно присущими данному периоду особенностями, как (1) огромное разнообразие образующих период элементов (пересечение на сравнительно небольшом историческом «пятачке» весьма разноплановых психологических взглядов, идей и теорий – старых и новых, отечественных и зарубежных, философских и практических, научных и идеологических и других, не менее полярных по отношению друг к другу); (2) невероятная динамичность (текучесть, неустойчивость) образующих его событий и идей (резкие трансформации и принципиальные изменения взглядов у отдельных ученых, распад целых школ и направлений, появление множества новых оригинальных идей и т.д.); (3) ярко выраженные интегративные тенденции, зачастую, что немаловажно, выражавшиеся в стремлении не столько установить партнерские отношения с соседними областями, сколько целиком поглотить соседей – достаточно вспомнить о попытках создания на протяжении 1920-х годов таких «сверхнаук», как рефлексология, реактология, педология, психотехника, психоневрология, не говоря уже о марксистской психологии, которую каждый уважающий себя психолог к тому же понимал по-своему; (4) тотальная, но далеко не всегда конкретная в своих требованиях и последовательная в своих действиях идеологизация (придающая трем указанным особенностям совершенно специфический характер) – эксперименты и шараханья государства в сфере высшего образования и научной политики, произвольные приоритеты с целью развития тех или иных теорий, школ и направлений неоправданно ускоренными темпами, насильственное внедрение марксизма, идеологическое давление и другие деструктивные действия, вплоть до репрессий.

И все же, если говорить в общем, дело не столько в особенностях изучаемого объекта, сколько в исследовательской методике, в самом подходе. Находясь на начальной стадии исследования, важно как можно более полно (желательно – целиком) охватить описываемый период, не упуская из виду все его составляющие, независимо от их характеристик и отношений друг с другом. Логическое упорядочивание, классификация, осмысление собранного материала – это уже задачи следующего этапа исследования. Поэтому есть смысл в самом начале исследования сознательно пойти на построение сугубо описательной, эклектической по своей сути общей картины, элементы которой не выделены априорно по жесткому логическому основанию, не разложены аккуратно «по полочкам».

Подходя с этой точки зрения к задаче по созданию эмпирически полной картины советской психологии 1920-х годов, на основе тщательного изучения истории и историографии вопроса в содержании данного периода были выделены следующие десять обязательных компонентов: (1) школа Г.И. Челпанова (В.А. Артемов, П.П. Блонский, Н.Ф. Добрынин, Н.И. Жинкин, К.Н. Корнилов, С.В. Кравков, Н.А. Рыбников, А.А. Смирнов, Б.М. Теплов, П.А. Шеварев, Г.Г. Шпет, В.М. Экземплярский и др.); (2) школа В.М. Бехтерева (В.Н. Мясищев, А.Л. Шнирман, В.Н. Осипова, В.П. Протопопов, Г.Н. Сорохтин, Б.Г. Ананьев, А.В. Дубровский, Н.М. Щелованов, А.В. Ярмоленко и др.); (3) школа И.П. Павлова (К.М. Быков, Г.П. Зеленый, А.Г. Иванов-Смоленский, А.К. Ленц, Н.А. Подкопаев, В.В. Савич, Ю.П. Фролов, Д.С. Фурсиков и др.); (4) школа Л.С. Выготского (Л.И. Божович, А.В. Запорожец, Р.Е. Левина, А.Н. Леонтьев, А.Р. Лурия, Н.Г. Морозова, Л.С. Сахаров, Л.С. Славина, Д.Б. Эльконин и др.); 5) сравнительная психология (Н.Е. Акимов, В.М. Боровский, В.А. Вагнер, Н.Ю. Войтонис, Н.Н. Ладыгина-Котс и др.); (6) педология (И.А. Арямов, М.Я. Басов, П.П. Блонский, А.П. Болтунов, Л.С. Выготский, А.С. Грибоедов, А.Б. Залкинд, С.С. Моложавый и др.); (7) психотехника и психология труда (И.Н. Шпильрейн, С.Г. Геллерштейн, С.М. Василейский, К.Х. Кекчеев, Н.Д. Левитов, А.М. Мандрыка, М.Ю. Сыркин и др.); (8) психоанализ (М.В. Вульф, И.Д. Ермаков, А.Б. Залкинд, А.Р. Лурия, Б.Д. Фридман и др.); (9) марксистская психология (В.Я. Струминский, К.Н. Корнилов, П.П. Блонский, А.Б. Залкинд, Л.С. Выготский, Н.Ф. Курманов, И.Ф. Куразов, М.А. Рейснер, Ю.В. Франкфурт и др.); (10) отдельные теории и подходы, по тем или иным причинам стоящие особняком – завершающие свое развитие (А.И. Введенский, А.П. Нечаев, Г.И. Россолимо) или, напротив, только зарождающиеся в рассматриваемый период (Н.А. Бернштейн, С.Л. Рубинштейн, Д.Н. Узнадзе, А.А. Ухтомский и др.).

Насколько обоснованной, полной и полезной является такая несистематизированная, чисто описательная, откровенно эклектическая характеристика советской психологии 1920-х годов? Насколько она лучше того, что уже есть в современной отечественной историографии? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо проанализировать посвященные истории советской психологии разделы в работах: «История психологии» (1994) и «История и теория психологии» А.В. Петровского и М.Г. Ярошевского (1996), «История психологии» М.Г. Ярошевского (1996), монография «Психологическая наука в России XX столетия: проблемы теории и истории» (авторы исторической части – В.А. Кольцова, Ю.Н. Олейник, Б.Н. Тугайбаева) (1997) и три новейших учебника по истории психологии – А.Н. Ждан (2007), Т.Д. Марцинковской (2007), Т.Д. Марцинковской и А.В. Юревича (2008). Приведем несколько наиболее показательных констатаций трудно объяснимых «прорех», неувязок и разночтений, свидетельствующих об отсутствии в настоящее время более-менее сбалансированного и целостного представления о советской психологии 1920-х годов.

1. Поразительно, но ни в одной из указанных работ при изложении периода 1920-х годов не идет речь о школах Г.И. Челпанова, И.П. Павлова и В.М. Бехтерева. В лучшем случае (у Т.Д. Марцинковской) излагаются взгляды лидеров школ – хотя, заметим, многие идеи этих школ в том или ином виде легли в основу новой, нарождавшейся советской психологии.

2. Столь же удивительно, что о существовании в СССР в 1920-е годы психоанализа достаточно подробно говорится только в монографии «Психологическая наука в России XX столетия» – и это при наличии в настоящее время большого количества первоклассных исследовательских работ, хрестоматий и справочников по истории психоанализа в России (достаточно напомнить о многочисленных публикациях В.И. Овчаренко и В.М. Лейбина).

3. Не менее симптоматично, что ни в одной из рассматриваемых работ не выделяются в отдельную группу исследования 1920-х годов в области сравнительной психологии (зоопсихологии, советского бихевиоризма). Некоторые вопросы сравнительной психологии излагается в контексте таких тем, как бихевиоризм («поведенчество»), рефлексология В.М. Бехтерева, учение И.П. Павлова, «психология и марксизм». Лишь фрагментарно упоминаются работы В.А. Вагнера. Совершенно ничего не говорится о работах В.М. Боровского. Данные замечания могут показаться на первый взгляд несущественными, но стоит вспомнить, как много внимания сведениям из области психологии животных уделяется в основополагающих работах А.Н. Леонтьева и П.Я. Гальперина. Более глубокое и точное знание истории и предыстории проблем развития психики в филогенезе и онтогенезе, несомненно, позволило бы лучше понять сущность и значение психологической теории деятельности.

4. В отличие от работ советского периода, тема марксистской психологии у современных авторов практически не звучит, работы и идеи представителей марксистской психологии (в точном, узком смысле этого слова) – Э.С. Енчмена, В.Я. Струминского, Н.Ф. Курманова, И.Ф. Куразова, М.А. Рейснера, Ю.В. Франкфурта – не упоминаются, в лучшем случае затрагиваются вопросы относительно различных форм влияния марксизма (как философии, идеологии, науки) на психологию и последствий этого влияния (от позитивного методологического до негативного идеологического). Конечно, важно знать, что тогда писали о марксизме П.П. Блонский, Л.С. Выготский или К.Н. Корнилов, но далеко не всегда (да и не во всем) их работы и идеи задавали тон и направление движения в этой области.

5. Значительные разночтения обнаруживаются и по вопросу о том, какие отдельные (стоящие несколько обособленно) теории 1920-х годов заслуживают упоминания, изложения и оценивания. Так, А.Н. Ждан во всех изданиях своего учебника достаточно много места уделяет изложению взглядов В.Н. Ивановского и Д.Н. Узнадзе, то время как у других авторов об этих ученых вообще речи не идет. С другой стороны, только в работах Т.Д. Марцинковской в список ключевых фигур 1920-х годов неизменно входит Г.Г. Шпет. Ни в одной из рассматриваемых работ ничего не говорится о значении периода 1920-х годов в научной биографии С.Л. Рубинштейна, скупо освещается на самом деле обширная и разносторонняя на всем протяжении 1920-х годов деятельность А.П. Нечаева и т.д.

Думается, что только после уточнения и детальной реконструкции компонентов, в совокупности образующих советскую психологию 1920-х годов, можно будет устранить имеющиеся «белые пятна» и противоречия и сделать следующий шаг – постараться раскрыть взаимосвязь этих компонентов, их взаимное влияние, чтобы, в конечном счете, показать их единство. Если же мы не увидим этих элементов в их отдельности и единстве, то нам по-прежнему будет трудно понять, откуда взялась советская психология (т.е. теории и концепции Б.Г. Ананьева, Л.И. Божович, П.Я. Гальперина, А.Н. Леонтьева, В.С. Мерлина, С.Л. Рубинштейна, А.А. Смирнова, И.В. Страхова, Б.М. Теплова, Д.Б. Эльконина и других выдающихся советских психологов, которые вышли из 1920-х годов), каковы были истинные, глубинные основы, источники, предпосылки, условия и факторы развития всей советской психологии. Разве не в том состоит деидеологизация, чтобы указать идеологии на ее истинное место, истинную роль в генезисе и функционировании психологической науки?

В силу своей запутанности период двадцатых годов в истории советской психологии можно уподобить гордиеву узлу. Но вовсе не обязательно рубить этот узел с плеча. Если у нас есть желание и время, то не исключено, что, действуя вдумчиво, старательно и не торопясь, нам удастся благополучно распутать его.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   25


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка