В. П. Введение в историографию отечественной истории ХХ в.: Учебное пособие



Сторінка1/8
Дата конвертації11.04.2016
Розмір2.25 Mb.
#1507
ТипРеферат
  1   2   3   4   5   6   7   8
Бычков С.П., Корзун В.П. Введение в историографию отечественной истории ХХ в.: Учебное пособие. - Омск: Омск.гос. ун-т, 2001.- C. 77-222.
Глава III. Московская школа русских историков

в конце XIX - начале XX веков
Школы в науке. Историографы о московской

и петербургской школах, их взаимоотношениях

Прежде чем перейти к характеристике научных школ в русском историко-научном процессе, обратимся к дефинициям.

Термин «школа» многозначен, и выявить его инвариантное содержание трудно. Можно выделить два главных связанных подхода к феномену научной школы: структурный и генетический. Структурный анализ феномена научной школы направлен на многокомпонентность и сложность. Генетический подход ориентирован на изучение школы во времени в тесной связи с социокультурными факторами. Современный исследователь Г.П. Мягков, опираясь на науковедческую литературу последних десятилетий, отчетливо выделяет эти два подхода. Школа выступает перед науковедами и историками науки как неформальное объединение, как противоположность организованным, формальным, «институционализированным» подходам научного исследования. С точки зрения М.Г. Ярошевского, «Школа в науке является неформальным, т. е. не имеющим юридического статуса объединением. Его организация не регулируется административным регламентом»1.

В основе формирования школ лежит, по-видимому, то, что Ф. Фукуяма назвал естественной склонностью к объединению2. Не только социальная детерминация характерна для науки, но и логическая, благодаря чему становится возможной комплексная классификация научных групп.

А.П. Огурцов строит такую классификацию в соответствии со степенью дисциплинарной общности и по степени «напряженности» коммуникативных связей между учеными того или иного уровня общности. По его мнению, ученые прежде всего делятся, в соответствии с той или иной научной парадигмой, на физиков, историков, биологов и т. д., и при таком структурном расчленении множества ученых единицей социологического анализа будет научно-дисциплинарное сообщество3. Дальнейшее расчленение происходит внутри той или иной научной дисциплины. Ученые работают в рамках отдельных научно-исследовательских направлений внутри дисциплины. И каждое их объединение может быть названо исследовательским сообществом». Однако дифференциация на этом не заканчивается. Существует еще одна форма объединения ученых. Такой формой является научная школа, которая представляет «элементарную эволюирующую единицу науки», обеспечивает преемственность научного знания и создает условия для его развития4. Таким образом, хотя школа и является неформальным институтом науки, но выступает как ее необходимое, массовидное звено.

Согласно другому взгляду на феномен школы, вряд ли можно говорить о массовидности этого звена. С точки зрения А.А. Бабаева, «Возникновение устойчивых структур в виде научных школ — событие единичное, и научная школа вовсе не единственная и не преобладающая форма развития науки»5. Г.П. Мягков пытается соединить эти обе позиции и отмечает сложность эмпирического обнаружения школ. «Программа. Парадигма. Научная идеология школы - это одна, хотя и важнейшая координата существования научной школы, другой координатой является бытие школы как некоего феномена общения, коммуникации»6. Итак, задана определенная реальная программа исследования феномена школ. В рамках этой программы выделяется несколько проблем: роль лидера школы, возможность школ без лидера, коммуникативное отношение внутри школы и ее внутренняя структура, отношение школы с внешней средой.

В науковедческом блоке литературы были обозначены очень важные повороты в исследовании научных школ с пристальным вниманием к их коммуникативным характеристикам, психологии общения внутри коллектива школы, стилю мышления, особенностям коллективной работы и другим подобным феноменам. Здесь же поставлена очень интересная проблема внутришкольной коммуникации и ее способов. Обозначая структурную сложность школ различного типа, в науковедении заговорили о феномене «незримого колледжа» как одной из форм научной школы. С точки зрения современных психологов незримый колледж относится к вторичному - экстенсивному периоду роста научного знания. Он объединяет ученых, ориентированных на решение совокупности взаимосвязанных проблем, лишь после того как в недрах небольшой компактной группы сложится программа исследований и будут получены решающие результаты7.

С точки зрения американского исследователя Д. Прайса, «незримые колледжи» задают статус каждого ученого путем апробации его результатов компетентными коллегами и, кроме того, эффективно решают проблему коммуникации, сводя большую группу ученых к небольшой выборке тех, чье мнение значимо для данного исследователя, и которая уже может быть охвачена межличностными отношениями8.

Большое внимание в науковедческой литературе уделяется школе как системе обучения научному творчеству, отношению к науке, особенностям трансляции знания. Таким образом, науковедческий подход позволил увидеть многообразие исторического процесса и обнаружил значимость специального изучения институциональных и организационных основ исторического знания для понимания механизмов его получения. В сознании историков произошло усложнение образов профессионального исторического знания, но в историографическую практику этот подход внедряется недостаточно активно.
*****
В последние десятилетия XX века можно зафиксировать усилившийся интерес к проблеме школ в исторической науке. Все научные школы в XIX - начале XX вв. формировались на базе российский университетов, отличающихся не только временем возникновения, но и особой культурной аурой, своими научными традициями. Наряду с традиционно фиксированными в историографии московской и петербургской школами русских историков, нельзя не обратить внимания на возросший интерес к региональным школам: казанской школе антиковедов (В.Д. Жигунин), киевской школе западно-русского права (СИ. Михальченко) и др. «Школьный пласт» исследований предполагает реконструкцию внутринаучных коммуникаций, на что обращают внимание такие отечественные авторы, как Б.С. Каганович, B.C. Брачев, С.Н. Погодин, Г.П. Мягков, Е.А. Ростовцев и др. И все же в центре внимания практически всех современных исследователей является проблема московской и петербургской школ русских историков, что имеет свое объяснение. Эти школы, возникшие в исторически сложившихся центрах российской государственности, экономической и, что особенно важно, научной и культурной жизни - в императорском Петербурге и первопрестольной Москве, - отличались наибольшей концетрацией лидеров и вершинных достижений в отечественной историографии (В.О. Ключевский, П.Н. Милюков, С.Ф. Платонов, А.С. Лапо-Данилевский). Они в наибольшей степени позволяют представить борьбу и смену научных парадигм, именно они задавали «научную моду» во внутрироссийском научном пространстве. Отметим определенную диспропорцию в изучении этих школ.

Феномен московской школы не стал до сих пор предметом специальной исследовательской программы (исключение составляют статья Д.А. Гутнова об исторической школе Московского университета, статья профессора Стенфордского университета Т. Эммонса, историографические заметки А.Н. Шаханова, сравнивающего взгляды Соловьева и Ключевского). Более последовательно изучается петербургская историческая школа (Б.С. Каганович, СВ. Чирков, А.Н. Цамутали, С.Н. Погодин, B.C. Брачев, Б.В. Ананьич, В.М. Панеях, Е.А. Ростовцев). Д.А. Гутнов в определении школы Московского университета придерживается иерархического подхода. Он пишет: «Отечественная историография ныне придерживается того взгляда на историческую школу, согласно которому под ней подразумевается достаточно узкая группа историков, составляющая часть более широкого течения или даже направления. Критерием же выделения «школы» чаще всего признаются методические приемы, объединяющие такую группу исследователей, иногда то, что они были учениками или последователями одного крупного ученого или группировались вокруг одного университета»9. Но эта традиционная иерархическая схема нарушается, так как он полагает, что в рамках исторической школы Московского университета развивались два самобытных, тесно связанных друг с другом направления изучения истории - русской и западной. Речь идет о школе В.О. Ключевского в области русской истории и П.Г. Виноградова в области истории всеобщей. Гутнов доказывает сходство этих школ по таким параметрам: общие методологические установки (позитивизм), внимательное отношение к историческому источнику - «скрупулезный анализ и тщательно сделанные на его основе выводы»; социальная направленность исследования и как отражение этого преимущественное внимание «к изучению социально-политических процессов развития общества, обостренный интерес к проблемам формирования гражданского общества и его взаимодействия с властью, политической эволюции государства и эпохам реформ, изучению социальных катаклизмов и их последствий». И он делает вывод о единой исторической школе Московского университета.

Петербургская историческая школа формировалась на протяжении XIX-XX вв. У ее истоков стоял также историк-всеобщник М.С. Куторга, а завершением процесса ее создания стало творчество А.Е. Преснякова, который впоследствии выступил и ее историком, а доминирующую черту этой школы охарактеризовал как научный реализм, сказывавшийся прежде всего в конкретном непосредственном отношении к источнику и факту - вне зависимости от историографической традиции.

В современных исследованиях можно выделить по крайней мере две точки зрения на эволюцию московской и петербургской школ. Большинству авторов характерно противопоставление этих школ. Так, СВ. Чирков констатирует, что петербургская историческая школа оказалась сложным и неоднородным организмом и в конце XIX в. распадается на две школы - СФ. Платонова и А.С Лаппо-Данилевского. При этом он настаивает на том, что, несмотря на различия, их объединяло противопоставление московской исторической школе. По СВ. Чиркову, это обстоятельство связано с особенностями формирования самосознания научной школы, в котором отражаются антиномии социальнопсихологического порядка: «Мы и они». Чирков ставит вопрос о признаках, по которым атрибутировались историки московские и петербургские. Различие между школами он обнаруживает « в нижнем этаже» изучения материала источников, в отношении историков к письменному памятнику и источнику, слову, «в тех корнях исследовательской методики, которую можно обозначить как культуру исследования»10.

Поэтому СВ. Чиркову кажется целесообразным различать научные школы как «различные типы научной культуры», т. е. изучать типологию научной культуры, передача традиций которой является одной из важнейших функций научной школы.

Другая группа историков (А.Н. Цамутали, B.C. Брачев, В.П. Корзун) полагают, что в начале XX века происходит сближение школ и формируется так называемая «новая волна» историков (В.А. Муравьев). Акцент делается на расширении межшкольных связей между представителями этих школ, на общности исследовательской ситуации рубежа веков, на компромиссе СФ. Платонова с московской школой.

На наш взгляд, эта проблема требует дальнейшего анализа, особенно в свете культурно-исторического и науковедческого подходов. Не претендуя на ее решение в рамках учебного пособия, попытаемся рассмотреть концепции крупнейших представителей московской и петербургской исторических школ.
§ 1. В.О. Ключевский и его ученики

Двустоличность русской культуры, безусловно, оказала воздействие и на развитие науки. Различная среда, по-разному организованное культурное пространство сказывались на системе ценностного отношения к своей профессии и науке вообще.

Москвич П.Н. Милюков оставил яркие зарисовки научной и культурной атмосферы обеих столиц: «По прежнему, Университет, журнал, наука занимали в Москве то первое место, которое в Петербурге принадлежало придворным, сановным и военным кругам. Это, так сказать, самодовление Москвы создавало больше уверенности в себе, больше душевного равновесия и спокойствия в среде интеллигенции, чем в вечно тревожном и нервном, вечно куда-то спешащем Петербурге... Это давало московскому обществу характер большего культурного и политического единства, чем это было в Петербурге и на русских окраинах»11. С этими культурными особенностями Милюков связывал и определенные черты московской учености: «Петербург официален и затянут в мундир. У москвичей - душа нараспашку. Петербург дисциплинирован, Москва вольнолюбива. Петербуржец - формалист. Москвич всегда склонен доискиваться до причин и смотреть в корень. В Москве хоть отбавляй оригинальности: она выдумывает, не боясь грешить отсебячиной. Петербург осторожен насчет выдумки, зато раз придуманное он мастер приводить в порядок»12.

Институциональные рамки московской школы русских историков - историко-филологический факультет Московского университета, с его традициями и культурной атмосферой. К московской школе русских историков относят выпускников, специализирующихся по кафедре русской истории и подготовивших диссертации под руководством В.О. Ключевского. Как пишет Т. Эммонс, их было шесть: П.Н. Милюков (17 мая 1892 г.), М.К. Любавский (22 мая 1894 г.), Н.А. Рожков (19 мая 1900 г.), М.Н. Богословский (2 ноября 1902 г.), АЛ. Кизеветтер (19 декабря 1903 г.), Ю.В. Готье (3 декабря 1906 г.). Докторскую диссертацию только один из них - М.К. Любавский защитил при Ключевском (28 мая 1901 г.)13.

При этом автор отмечает, что и многие другие историки считали себя учениками Ключевского (М.Н. Покровский, А.И. Яковлев, В.И. Пичета, СВ. Бахрушин, С.К. Богоявленский, В.А. Рязановский, М.Н. Карпович и В.Г. Вернадский). Т. Эммонс же не склонен относить их к школе Ключевского в силу того обстоятельства, что некоторые не защитили диссертации в университете либо защитили после ухода В.О. Ключевского в отставку.

Нам представляется не вполне правомерным выводить из школы Ключевского тех его учеников, которые самоидентифицировали себя с этой школой и называли Василия Осиповича своим учителем. Сам факт такой самоидентификации - важная коммуникативная характеристика научной школы.

В.Г. Вернадский в своем известном труде по русской историографии несколько иначе определил состав участников школы Ключевского (П.Н. Милюков, А.А. Кизеветтер, М.Н. Богословский, Н.А. Рожков, Ю.В. Готье, СВ. Бахрушин, А.И. Яковлев, Я.Л. Барсков)14.

Ученики Ключевского отличались и по социальному происхождению, и по политическим убеждениям. Любавский и Богословский, как и Ключевский, были выходцами из духовного сословия; Рожков был сыном провинциального школьного учителя; Готье - из семьи книготорговцев; Милюков по линии отца происходил из скромной чиновничьей семьи, а по матери - из обедневшей дворянской; Кизеветтер был сыном тайного советника, т. е. происходил из верхнего слоя служилого дворянства. Политические пристрастия расположились причудливым веером от социал-демократа Рожкова до умеренного конституционного монархиста Любавского. «Между ними располагались, вероятно, столь же уме-; ренные приверженцы конституционной монархии, некогда октябрист Богословский, несколько левее кадет Готье..., радикальный демократ, лидер партии кадетов Милюков и его соратник по партии Кизеветтер. «Поповичи» были наиболее консервативными, а выходец из третьего сословия, что неудивительно - отъявленным радикалом, за которым следовали отпрыски служилого дворянства. Наиболее европейским или наднациональным мировоззрением обладали, вероятно, каждый по своему, Милюков и Рожков, за ними шел Кизеветтер. Остальные же по мировоззрению, скорее, были националистами. Однако ни одного из них нельзя назвать славянофилом или народником»15.

Интеллектуальное лидерство, применительно к русской ветви Московской школы, безусловно принадлежало В.О. Ключевскому. Он объединил и вдохновил очень разных людей, пришедших в науку. «Нас объединяла, - пишет Милюков, прежде всего преклонение перед общим нашим учителем - В.О. Ключевским, талант и знания которого нам представлялись недосягаемыми вершинами. Его построение русской истории сразу сделалось нашей путеводной нитью в том лабиринте, каким оставалась для нас та же русская история в руках предшественников Ключевского. Ключевский был для нас настоящим Колумбом, открывшим путь в неизведанные страны...В дружеском общении нашего кружка, связанного приятием новых задач и методов, рекомендуемых университетскими преподавателями (кроме Ключевского, здесь необходимо упомянуть также П.Г. Виноградова) , вырабатывались общие взгляды на историю как на науку и намечались темы, подходящие для очередных научных работ. Все это вместе взятое и сообщило впоследствии общий характер московской исторической школе»16.

Милюков в то же время подчеркивал не только способность Ключевского воодушевлять искусством своих лекций, но и постановкой общей научной проблемы - внутренней органической эволюции человеческого общежития. «Если Ключевский покорил нас сразу, то, конечно, не потому только, что он красиво и эффектно рассказывал исторические анекдоты. Мы искали и нашли в нем прежде всего мыслителя и исследователя, взгляды и приемы которого отвечали нашим запросам»17.

Проследить интеллектуальное лидерство Ключевского можно в двух направлениях: первое - в сравнении его с СМ. Соловьевым, второе - в разработке новой научной программы, которую затем планомерно будут осуществлять его ученики. Обратимся к последовательному рассмотрению этих двух основных линий.

Как в дореволюционной, так и в современной историографии обращается внимание на то, что Ключевский органично воспринял идеи Соловьева и Чичерина. Соловьевская концепция на несколько десятилетий определила поиск, направленность, результаты его исследований. Постепенно Ключевский освобождается от идей государственников и к концу XIX в. выступает со своей схемой русской истории, учитывавшей социальную структуру общества, экономические отношения, народность или почвенничество, подчеркивающей, что история государства и его институтов не исчерпывает предмет исторической науки.

Историки также указывают на методологические расхождения гегельянца Соловьева и позитивиста Ключевского. Причем в этом противопоставлении, как правило, не учитывается мощный позитивистский пласт в соловьевской методологической концепции.

Оба ученых видели в предмете своей науки средство самопознания, исходили из факта внутренне обусловленного процесса общественного развития, имеющего всеобщий характер при сохранении неповторимой специфики для каждого отдельного народа. Но Соловьев был убежден в безусловной познаваемости, безвариантности и неотвратимости проявления этих закономерностей, а Ключевский, с одной стороны, полагал, что современная ему наука в состоянии определить лишь «границы исторического познания», а с другой, - что «явления человеческого общежития реализуются законом достаточного основания, допускающего ход дел и так и этак, и по третьему, т. е. случайно».

Ключевский выступал сторонником идеи многовариантности развития, отсюда отличное от Соловьева решение вопроса о роли личности в истории: в рамках действия общих закономерностей ей предоставляется большая свобода выбора. Ключевский предложил более усложненное и дифференцированное определение движущих сил исторического процесса.

Пожалуй, можно согласиться с мнением А.Н. Шаханова, что эти расхождения не выходили за рамки понятийного спора: реальное наполнение выделяемых факторов у них в основном совпадало. Формирование научного миросозерцания Ключевского проходило не по линии отрицания соловьевского наследия, а на основе его придирчиво-критического уточнения и пересмотра.

Ключевский подчеркивал, что труды Соловьева представляли лишь первую расчистку пути. В условиях резко обозначившегося на рубеже XIX-XX в. расхождения интересов самодержавного государства и общества Ключевский в рамках государственной теории пересмотрел взгляды своего учителя. На этом основании Шаханов делает вывод о невозможности отнесения Ключевского к государственной школе в русской историографии18.

Тем не менее уже в лекциях по методологии истории, методологическим введениям к курсу русской истории, в предисловии к «Боярской Думе» Василий Осипович манифестирует новую историю, актуализирует социологическую направленность исторического исследования, что импонировало запросам молодого поколения историков 1880х гг. Эти потребности, или запросы, по словам Милюкова, включали в себя отказ от предлагаемых извне схем или целей, как западнических, так и славянофильских; студенты хотели изучать русскую историю как научную проблему.

Административная и социальная история выступают основным предметом исследования в новой научной программе Ключевского. В докторской диссертации «О Боярской Думе...» Ключевский, по существу, развернул программу социальных исследований: «В истории наших древних учреждений остаются в тени общественные классы и интересы, которые за ними скрывались и через них действовали. Рассмотрев внимательно лицевую сторону старого государственного здания и окинув беглым взглядом его внутреннее расположение, мы не изучили достаточно ни его оснований, ни строительных материалов, ни скрытых внутренних связей, которыми были скреплены его части; а когда мы изучим все это, тогда, может, и процесс образования нашего государственного порядка, и историческое значение поддерживавших его правительственных учреждений предстанут перед нами в несколько ином виде, чем нам представляются теперь»19.

Ключевский отдавал предпочтение определенным группам фактов - политическим, экономическим и особенно общественным, соответственно его больше всего интересовала история общественных классов: «Если бы нужно было определить главную, господствующую склонность Ключевского как историка, - отмечал М.Н. Богословский, — я бы назвал его историком общественных классов».

В первую очередь его интересовала история политической элиты: и в «Боярской думе», и в «Курсе...» он подробно изучает эволюции высших правящих слоев, торговую аристократию Днепровской Руси, землевладельческую дружину и монастырское общество Верхневолжской, титулованное московское боярство XV-XVII вв. и пришедшее ему на смену пестрое по составу мелкопоместное дворянство XVIII и XIX столетий, производящее через гвардию дворцовые перевороты .

Социальная история - это, по Ключевскому, объемный подход к историческим явлениям. Его ученик А.А. Кизеветтер образно представил эту исследовательскую манеру: «Сначала давалась очень яркая картина политического строя данного периода. Доводя характеристику этого строя до такой степени ясности, что слушателю начинало казаться, что он уже проник в самою суть тогдашней исторической действительности, Ключевский затем раздвигал рамки своего изложения и перед слушателями возникала картина отношений социальных, как основы изученного ранее политического строя. И когда слушатель начинал думать, что он уже держит ключ от всех замков исторического процесса, лектор еще раз раздвигал рамки своего изложения... переходя к изображению народного хозяйства соответствующего периода и показывая, как складом народно-хозяйственных отношений обусловливались особенности, и политического и социального строя»21.

Посмотрим, как ученики Ключевского начинают реализовывать его грандиозную программу. В данном разделе мы ограничимся самой общей характеристикой, опираясь преимущественно на исследования М.Г. Вандалковской, Т. Эммонса и Д.А. Гутнова.

Первым учеником В.О. Ключевского был П.Н. Милюков. Попробуем найти в работах этих историков объединяющие начала. Одним из них можно назвать социальный характер творчества историков Московского университета. Российская действительность заставляла их пристальнее вглядываться в прошлое в поисках ключа для разрешения современных вопросов жизни России. Эти мотивы отчетливо обнаруживаются в одной из важнейших работ П.Н. Милюкова «Государственное хозяйство России в I четверти XVIII века»22. В своих воспоминаниях он написал: «Я... больше всего работал с Виноградовым: с В.О. Ключевским работать было невозможно. Но про себя я решил, что моей специальностью будет русская история, тогда как занятия по иностранной истории дадут мне хорошую школу»23. Эти соображения и привели Милюкова к Ключевскому. Рассматриваемый труд, представленный и успешно защищенный автором как магистерская диссертация, затрагивал волнующую для русского общества проблему реформ. Речь шла об оценке петровских реформ в свете новых, до того не известных источников. Тема подсказывалась и известными в русской историографии спорами относительно органичности петровских нововведений и роли насилия в их осуществлении.

Личность самого Петра при этом отходила на второй план. На огромном документальном материале экономической статистики изучаемого периода эта задача Милюкову в целом удалась. Выводы его базировались на подходе к реформам начала XVIII в., унаследованном от своего учителя (импровизационность и непоследовательность их осуществления). В то же время работа показала достаточную обусловленность этих нововведений, в проведении которых в жизнь определенную роль играл и элемент насилия. Милюков остро ставит проблему цены преобразований. Он избежал шаблонного определения петровской эпохи в славянофильском или западническом ключе. Правда, «органичность» русского развития автором понималась оригинально (необходимость реформ в силу постоянной военной угрозы, нужда в содержании армии и для этого совершенствование административно-фискальной системы).

В заслугу Милюкову можно поставить широкое применение статистического метода. Возможно, благодаря ему и была защищена диссертация в условиях, когда на диспуте Ключевский неожиданно выступил против своего ученика. Как позже писал Милюков: «Возражать мне было можно только на основании моих же данных... Заменить их другими значило проделать сызнова мою же работу. При всем почтении к Ключевскому я знал, что такая почва для спора для него не годится... Он выбрал систему высмеивания. Он высмеивал статистические данные которыми потом сам пользовался».

Другой ученик Ключевского М.К. Любавский относил себя к более академическому крылу университетской профессуры. Поэтому и область его интересов лежала в менее дискуссионной сфере - истории Литовско-Русского государства XVI в. Однако и тут не обошлось без указаний на проблемы современности. Желая своей работой осветить исторически обусловленные причины многих противоречий, развивавшихся у него на глазах, Любавский своим изображением «...местного управления Литовской Руси данного времени в его зависимости от общественного склада и в его функциях» хотел раскрыть «в должном свете и объеме значение сословных прав и привилегий, которые дают возможность утвердить существование феодализма»25.

В ходе своего исследования, основанного на огромном числе источников, Любавский показал не только слабость государственного устройства Литовско-Русского государства, «...как оно сложилось вместе с окончанием удельной эпохи и в связи с организацией, которую приняло тогда литовско-русское общество при наплыве форм польской государственности»26, но и дал подробнейшее политико-географическое описание литовской Руси, которое ранее никем не было сделано с такой тщательностью.

Вторая работа историка, его докторская диссертация «Литовско-русский сейм»27, как бы продолжала во времени тематику предыдущего труда. Даже название докторской диссертации Любавского похоже на название докторской диссертации Ключевского: «Боярская дума Древней Руси», не говоря об общности подхода - к социально-политическим реалиям через изучение учреждений. На громадном материале Архива Министерства Юстиции Любавский детально проследил эволюцию центральной власти литовско-русского государства накануне подписания Люблинской унии. Впервые столь детально были исследованы социальный состав сейма, выборы и процедурные вопросы. В итоге, как пишет автор, к моменту подписания Люблинской унии «...литовско-русский сейм стал обсуждать и решать те же государственные вопросы, что и польский сейм, и его постановления приобрели столь же обязательную силу, как и постановления польского сейма. Таким образом, литовско-русский сейм ассимилировался в значительной степени с польским»28.

Во многом схож путь в науке его коллеги, друга и также ученика В.О. Ключевского М.М. Богословского. И вновь в центре внимания историка эпоха петровских реформ. Магистерская диссертация М.М. Богословского была посвящена областной реформе Петра I 1719— 1722 гг. В этой работе автор, как и большинство других учеников Ключевского, продемонстрировал обилие и новизну используемого им фактического материала. Обращает на себя внимание и тщательность работы с ним. Рассматривая различные стороны областной реформы Петра, историк исходил из того положения, что прочность государственных учреждений определяется пониманием политических принципов и хорошим усвоением целей, стоящих перед этими учреждениями со стороны правящего класса.

Однако Богословский, как и Ключевский, акцентирует внимание на противоречивости реформ. Он приходит к выводу, что «Реформы Петра являлись не плодом ясно продуманного, отвлеченного взгляда, а скорее бессознательно и потому нетвердо усвоенным продуктом эпохи, от которого было нетрудно и отказаться при встречных препятствиях»29.

Другим крупным трудом М.М. Богословского была его фундаментальная работа «Земское самоуправление на Русском Севере в XVII веке» . Историк рассмотрел традиции местного самоуправления и гражданского общества в северных областях России.

Интерес к проблеме самоуправления подогревался общественнополитической ситуацией. Нельзя не признать новаторства автора во всестороннем описании положения сельского населения черносошных волостей страны в XVII в. В работе были рассмотрены ранее мало изученные черты внутренней жизни общин северных областей России, участие населения в местном самоуправлении. Характеризуя политическое устройство Русского Севера, историк выделяет два этапа: первый, длившийся до середины XVII в., характеризован им как самодержавно-земский, второй, начавшийся после Смуты, ознаменовался развитием централизаторских тенденций и упадком местных учреждений.

Эту тенденцию Богословский считал благом для страны, ибо «...чуждая местным симпатиям и антипатиям, стоящая на высоте, с которой становятся менее заметными местные отношения... правительственная власть кажется более способной спокойно и справедливо разрешить внутренние противоречия и неурядицы»31.

Основной труд ученика Ключевского Ю.В. Готье тесно перекликается с творчеством М.М. Богословского. Дело в том, что он как бы продолжал во времени тематику последнего. Будучи самым молодым из учеников В.О. Ключевского, Готье считал себя продолжателем не только учителя, но и своих старших коллег. Область интересов Ю.В. Готье социально-политические сдвиги, которые произошли в России сразу после Петра.

Общее мнение историка, почерпнутое из источников, сводится к тому, что учреждения, действовавшие при преемниках Петра, были ни чем иным, как возвращением к старой Москве, как самой типичной реакцией против реформы Петра. Говоря же о самих петровских реформах, автор отстаивал общий для всех учеников Ключевского взгляд, в соответствии с которым эти нововведения были в известной степени искусственны, хотя и отражали веление времени.

Характеризуя эпоху, поставленную им в главу исследования, Готье пишет: «Над послепетровской Россией носился призрак регулярного государства, семена которого насаждались в ней преобразователем, но сквозь этот призрак проглядывались иногда патриархальность прежнего времени, старые московские обычаи, чуждые новым формам... зато более понятные и привычные русскому человеку»32. Лишь с приходом Екатерины II начинается, по мнению автора, новая эпоха внутренней истории России: «То ощупью, то смелым шагом, то слушая мнения других, то выступая со своими собственными словами ... подготовляла Екатерина самую крупную реформу своего царствования»33.

Общую тенденцию интереса к зачаткам гражданского общества в России разделял и любимый ученик Ключевского А.А. Кизеветтер. Своими трудами он снискал себе славу первого исследователя третьего сословия в России. В его главной работе «Посадская община в России в XVIII веке»34 детально исследуется весь строй посада XVIII столетия, общественно-политическая, социальные и экономические стороны его существования.

Подобно своим коллегам, Кизеветтер обращал внимание на пропасть, которая разделяла планы абсолютистского государства и реальность русской жизни. «С одной стороны, посадская община в течение всего этого периода остается такой же общиной торгово-промышленных тяглецов, какой она была и в старом Московском Царстве. С другой начиная с Петра I, правительство пытается влить в эти старые мехи вино заграничного привоза»35. Екатерина II мечтала на базе старой тягловой организации посада создать третье сословие наподобие западноевропейского. В результате, как пишет автор, «...высшие культурные задачи осуществления не получили, а посадское тягло становилось несноснее, чем прежде, и в сознании посадского населения отлагался только один вывод: что попечительные заботы правительства стоят очень дорого, что жить стало тяжелее и отнюдь не лучше»36.

Подытоживая исторический опыт развития гражданского общества в России в контексте современных ему событий, историк приходит к мысли, что «...для удовлетворения самых насущных потребностей и нужд нашей Родины приходится желать прежде всего одного - чтобы навстречу истинной общественной самодеятельности широко распахнулись все двери и все окна государственного здания России»37.

Даже беглый взгляд на сферу научных интересов, мотивы изучения и научные подходы упомянутых ученых выявляет не только вовлеченность их в события современной жизни, но и ряд общих черт. Это объединяющий всех интерес к социально-политическим аспектам отечественной истории, к зарождению гражданского общества в России и его саморазвития, наконец, к практике реформирования русского общества на разных этапах его истории.

Что касается отношения к источнику, то, безусловно, он был альфой и омегой в данной школе, хотя организация археографической работы имела некоторые специфические черты. Совершенно справедливо обратил на них внимание современный исследователь СВ. Чирков. Известные археографы в Москве вряд ли могут быть отнесены к крупным ученым московской школы (Белокуров, Ардашев, Колесников, Оглобин, Шумаков и др.). В недрах московской школы созрело и теоретическое обоснование разделения функций издателей рукописей и исследователей источников. Показательна позиция И.Ф. Колесникова, согласно которой «Для археографа письменный памятник есть вообще исторический источник, а не источник определенного исторического изыскания... Задача археографа заложить прочный и надежный фундамент для всевозможных исторических построений»38. Престиж археографов, по замечанию того же Колесникова, был низким. Едва ли не единственным крупным ученым, работавшим в Москве и посвятившим себя делу отыскания и публикации исторических источников, оказался СБ. Веселовский. В предисловии к своей знаменитой монографии «Сошное письмо» Веселовский изложил целый манифест «источниковедческого монизма». В 1909 году Веселовский писал Платонову: «Мне всегда казалось, что тщательно собранные и подобранные документы составляют для науки более прочные приобретения, чем само исследование, написанное по ним. Можно, пожалуй, назвать это роскошью, но в таком случае, и вся наша наука есть роскошь»39.

Итак, мы рассмотрели научную программу школы Ключевского. Но это одна, хотя и важнейшая, координата существования научной школы. Другой координатой является бытие школы как некоего феномена общения, коммуникации.

Научная школа - это коллектив ученых старшего и младшего поколения, в рамках которого осуществляется передача «научного капитала» от основателя научной школы к его ученикам. Спаянность коллектива обеспечивается ни какими-то административными инструментами, а, скорее всего, преданностью всех участников коллектива интересам разработки общей идеи учителя. «История возникновения научных школ ... недвусмысленно показывает, что субъективный фактор играет вовсе не второстепенную роль»40.

Научные коммуникации внутри школы, в том числе уровень «учитель и ученик», не всегда бесконфликтны. Определенные противоречия и напряженность коммуникаций внутри школы часто позволяют проследить ее точки роста и в определенном смысле разрыва, изменения ее конфигурации. Названный тип коммуникации применительно к московской школе русских историков рассмотрим на примере сложных взаимоотношений между двумя ее крупнейшими представителями В.О. Ключевским и П.Н. Милюковым.

Расхождение П.Н. Милюкова с В.О. Ключевским, так болезненно проявившееся во время диспута (даже полвека спустя Милюков с обидой писал, что Ключевский выбрал «систему высмеивания», «ловил меня на словах», прибегал к профанации и т. д.), объясняется современными исследователями различиями во взглядах на реформы и личность Петра I, методологическими расхождениями, раздражением учителя в связи с самостоятельностью и амбициозностью ученика и т. д.

Время пребывания молодого Милюкова в качестве приват-доцента Московского университета оказалось чрезвычайно насыщенным, невероятно плодотворным и одновременно драматичным. Овсянико-Куликовский, ученый, принадлежащий с Милюковым к одному поколению, в своих воспоминаниях апеллируя к собственному опыту, описывает психологические сложности вхождения в профессорскую субкультуру: «...что такое «молодой ученый» в начальном периоде преподавательского стажа в высшей школе, получивший доцентуру или приват-доцентуру? ... это такой «молодой ученый», в котором еще живехонек студент, незрелый адепт науки, воспринимающий ее одновременно и с наивностью, и с самонадеянностью неофита... Он еще не приспособился к новому положению, он в синклите ученых - homo novus, но ему с первых же дней приходится играть роль «настоящего» ученого, «настоящего» профессора,... очень трудно выдержать роль, не сбиваясь с тона»41.

На этом этапе огромное значение приобретают внешние факторы - «влияния». «Формирующий» период сменяется «продуктивным», в течение которого ученый перерабатывает накопленный опыт, преобразуя его в свои внутренние установки и взгляды, и «отдает» в виде своих научных результатов. На этой стадии значение «влияний» хотя и остается, но заметно ослабевает.

Последовательное прохождение указанных этапов считается в научном сообществе нормой, а границей, рубежом, как правило, воспринимается защита магистерской диссертации. Несмотря на задержку с защитой диссертации, научная судьба Милюкова не укладывается в данный канон, «формирующий» период невероятно уплотняется и все более приобретает черты «продуктивного», провоцируя тем самым неоднозначность восприятия его старшими коллегами. В самом деле, еще до защиты диссертации он приобретает авторитет известного «нового историка конца XIX века», «... в Санкт-Петербурге Вы котируетесь хорошо...», - сообщал ему петербуржец С.Ф. Платонов42, а несколько лет спустя, в 1896 году, Платонов назовет Милюкова серьезным ученым, сочетавшим «и знание, и талант в такой мере, что между его учеными сверстниками ему, бесспорно, отводится одно из самых первых мест...»43. Милюков почти одновременно заявил о себе как ученый в различных отраслях исторической науки (историографии, исторической географии, истории России XVIII вв., истории культуры).

На начальном, формирующем, этапе он, как и всякий молодой ученый, стремится усвоить «правила игры» в профессорском сообществе, уподобить себя этой среде. Важное место в переписке занимают вопросы отношения к нему маститых ученых (К.Н. Бестужева-Рюмина, В.Г. Васильевского и, конечно, в первую очередь, своего учителя В.О. Ключевского), а также его собственное отношение к ним. Он высоко ценит внимание, положительные рецензии, похвалу в свой адрес. В то же время в процессе адаптации Милюков неизбежно оценивает научную среду на предмет соответствия идеалам и ценностям высокой науки (напомним, что адаптация неизбежно включает и избирательность, ассимиляцию, «уподобление себе»). Как участник процесса, напряженно-внимательный и часто недоброжелательный его наблюдатель, Милюков фиксирует слабости и промахи маститых ученых, например В.И. Герье, Н.С. Тихонравова, но наиболее жесткие характеристики он дает своему учителю В.О. Ключевскому.

Ключевский является одной из фигур, активно упоминаемых Милюковым с разной степенью страстности и доброжелательности, а скорее недоброжелательности. В 1890 г. Милюков сообщает Платонову о том, что он «...с Ключевским теперь в самых отвратительных отношениях; он проявлял уже не раз враждебность ко мне, в случаях настолько мелких, что надо было быть или очень мелочным, или уж очень раздражительным, чтоб не воздержаться от таких проявлений»44. Милюков пишет о «болезненной мнительности» Ключевского, «которая проявляется теперь... по отношению к самым близким ему людям: объяснить поступок из дурных побуждений он действительно легко может даже при полном отсутствии поводов к такому объяснению»45.

В исследованиях М.В. Нечкиной, Р.А. Киреевой, В.А. Колобкова обращается внимание на сложность состояния, переживаемого самим Ключевским в это время: душевный перелом. Например, В.А. Колобков отмечает, что «Высокий административный пост и занятость организационными делами утомляли Ключевского. Вспышки личных обид и недовольства хорошо знакомых людей раздражали и удивляли его. Знал он также и о доносах политического характера, сопровождавшихся установлением за ним тайного полицейского надзора»46.

Сам же Милюков симптомы и причины духовного перелома Ключевского объясняет в письме от 29 июля 1890 года иными обстоятельствами. Он пишет, что Ключевскому «... тяжело и скучно жить на свете. Славы большей, чем он достиг, он получить не сможет. Жить любовью к науке - вряд ли он может при его скептицизме... Теперь он признан, обеспечен; каждое слово его ловят с жадностью; но он устал, а главное, он не верит в науку: нет огня, нет жизни, страсти к ученой работе - и уже поэтому нет школы и учеников»47.

Проявляя самостоятельность и настойчивость в выборе темы, утверждая независимость от учителя в суждениях по русской истории, критикуя его в своих лекционных курсах, Милюков в то же время жаждал признания и покровительства старших, но находил его вне московского ученого круга историков, отталкиваясь от него. В его письмах явно просматривается оппозиция В.О. Ключевский - К.Н. Бестужев-Рюмин.

Характер отношений Милюкова и Бестужева-Рюмина, его эмоционально окрашенные оценки маститого историка подчеркивают важность в становлении молодого ученого признания и благословения своим «стариком Державиным».

В преддверии защиты диссертации Милюков переживает непростой этап своей научной карьеры - напряжение сил, связанное с ее завершением, разногласия с Ключевским, сложное материальное положение - все сплетается в сложный узел, и всерьез начинает обсуждаться проблема переезда в Петербург.

На примере П.Н. Милюкова мы можем зафиксировать определенный научно-ценностный конфликт в профессорской среде рубежа веков. Весьма показательным является тот факт, что почти все историки-мемуаристы так или иначе отреагировали на несостоявшееся докторство Милюкова и попытались дать свои версии этого события48, хотя акцент был сделан преимущественно на субъективных факторах сложности личных взаимоотношений Милюкова и Ключевского.

Следует обратить внимание также на противоречия в решении ряда научных проблем. Так, Милюков, «опираясь на двоякий источник: топографическую номенклатуру и археологические раскопки», подвергает сомнению теорию массового передвижения русских племен с Юга на Север - теорию, которой придерживался Ключевский. Намечаются существенные расхождения и в теоретических вопросах исторической науки.

Милюков обращает внимание на эволюционные ряды, а не на факторы, как Ключевский, в его построениях заметен акцент на внутренние процессы исторического развития и отчетливо прослеживается тенденция к генерализирующим категориям, к которым так критически относились позитивисты. Именно такой категорией является «культурная история». Милюков тем самым стремительно расширял проблемное поле историописания, не говоря уже о ряде политэкономических и социологических категорий, к которым он широко апеллировал. И в области истории исторической науки он идет своим путем, отличным и от Ключевского, и от любимых им петербуржцев. Он «развенчивает» Карамзина: «В Петербурге тревожить лавры историографа... считалось настоящей изменой традиции», и т. д. Милюков понимает, что он не вписывается в профессорское сообщество и находит себе оправдание: «Но, видно, такая судьба нашего просвещения, что каждое новое поколение сваливается с неба, и каждое сызнова открывает свою Америку»49.

Представляется, что анализируемые нами источники не только информативны в плане особенностей взаимоотношений амбициозно-творческой личности молодого ученого в неизбежно более консервативной профессорской среде, но и дают определенное представление (хотя и фрагментарное) о сложности, конфликтности взаимоотношений между различными поколениями ученых, по-разному понимающих необходимый уровень научной строгости, принадлежащих к разным этапам легитимации науки. В такие напряженные периоды в науке «историографический быт» характеризуется драматическим накалом, межличностными противоречиями, эпатажем, изменой, такой, как казалось, вечной ценности в научном сообществе, как рациональность. Иначе трудно объяснить серию скандалов, которыми характеризуются последние годы пребывания Милюкова в университете.

Как известно, в начале 1895 года Милюков был отстранен от преподавания в Московском университете, а вскоре и от любой педагогической деятельности вследствие «крайней политической неблагонадежности». Вряд ли можно согласиться с исследователями, которые считают «исход» Милюкова в политику естественным, легко объясняемым процессом. Отлучению Милюкова от науки, безусловно, способствовал конфликт с В.О. Ключевским. И сам Милюков признавал, что наиболее очевидная причина действия властей была не единственной. Университетская карьера, отмечал он, «была для меня закрыта раньше, чем закрыло ее правительство»50. Очевидно, стоит согласиться с выводом А.П. Макушина, что «Стремление Милюкова к политике лежало в основе его карьерных неурядиц, а из внешних причин первичным было «самолюбие» Ключевского (и, добавим, самолюбие и амбициозность самого Милюкова. - В.К.), и лишь после него шло, - по крайней мере, хронологически - вмешательство властей»51. Это отлучение Милюков переживал очень болезненно. Уже после рязанской ссылки в письмах из Софии, адресованных В.Г. Короленко, Милюков сообщает о своих тревогах, плохом настроении («как-то я не в своей тарелке»), и только лекции и библиотека приводят его в нормальное состояние52. И даже после очередного, софийского, отлучения от преподавания он еще некоторое время не теряет надежду вернуться на академическую стезю.



Каталог: files -> docs
docs -> Київський національний університет імені Тараса Шевченка
docs -> Програма вступного іспиту до аспірантури зі спеціальності 22. 00. 03 соціальні структури та соціальні відносини Затверджено
docs -> Програма вступного іспиту до аспірантури зі спеціальності 22. 00. 02 методологія та методи соціологічних досліджень Затверджено
docs -> Звіт директора щодо роботи Кругляківської загальноосвітньої школи І-ІІІ ступенів Куп’янської районної ради Харківської області за минулий 2014-2015 навчальний рік та завдання на новий 2015-2016 навчальний рік
docs -> Вероятностная теория смыслов и смысловая архитектоника личности
docs -> Громадянська
docs -> Программа дисциплины (Аннотация) б. 1 История цель и задачи освоения дисциплины
docs -> Германия и русская революция


Поділіться з Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8




База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2022
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка