Учебное пособие для студентов факультета журналистики по специальности «Журналистика и средства массовой коммуникации»



Сторінка9/15
Дата конвертації11.04.2016
Розмір1.52 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   15

Отрывок из повести «Башня из черного дерева»


«Придя к себе, он надел пижаму, лег на кровать и, опершись на локоть, взял детективный роман, который купил по дороге. Он решил, что спать еще рано – надо быть готовым на тот случай, если опять понадобится его помощь; к тому же нечего было и думать о сне, несмотря на усталость. Он даже читать не мог, пока не прошло возбуждение. Вечер был из ряда вон выходящий, и Дэвид впервые радовался, что Бет не поехала. Она сочла бы, что это выше ее сил, и, вероятно, потеряла бы самообладание. Хотя нельзя не признать, что эта жестокая перепалка раскрыла все слабости старика. В сущности, перед ним был взбалмошный ребенок. А Диана – молодец, с каким потрясающим умением она с ним управилась; девчонка что надо, да и вторая тоже. Наверняка в ней есть что-то лучшее, неразличимое с первого взгляда: лояльность, мужество своего рода. Вспомнились спокойная речь Мыши, точность ее суждений, ее завидное я хладнокровие – интересно, какое он, Дэвид, произвел на нее впечатление. Вспомнился скептически-насмешливый разговор с Бет о том, оправдает ли старик свою репутацию. Бет пригрозила, что, если тот «не потискает ее хотя бы два раза, она потребует деньги назад... Ну что ж, по крайней мере, эта сторона личности старика теперь выяснена. Дэвиду будет что рассказать, когда он вернется домой. Он попробовал сосредоточиться на детективном романе.

Прошло минут двадцать с тех пор, как он предоставил девушек их тирану. Дом погрузился в безмолвие. Но вот до его слуха донесся звук открывающейся двери, легкие шаги по коридору, скрип половицы у порога его комнаты. Короткая пауза – и тихий стук в дверь,

– Войдите.

В приоткрытой двери показалась голова Мыши.

– Увидела, что у вас еще свет. Все в порядке, он спит.

– Я как-то не отдавал себе отчета, что он настолько опьянел.

– Нам иногда приходится позволять ему лишнее. А вы хорошо держались.

– Я рад, что вы предупредили меня.

– Завтра он будет каяться. Кроткий, как ягненок. – Она улыб­нулась. – Завтрак часов в девять? Впрочем, неважно. Спите сколько хотите.

Она собралась уходить, но он остановил ее:

– А что все-таки означали его последние слова? Башня из чер­ного дерева?

– О... – Мышь улыбнулась. – Ничего. Одно из его осадных ору­дий. – Она склонила голову набок. – То, что, по его мнению, пришло на смену башне из слоновой кости.

– Абстракция?

Она покачала головой.

– Все то, из-за чего он не любит современное искусство. Все, что неясно, потому что художник боится быть понятным... в общем, вы знаете. Человек слишком стар, чтобы копаться в материале, и все сваливает в кучу? Но к вам лично это не относится. Он не может выразить свою мысль, не обидев собеседника. – Мышь опять улыб­нулась, все так же продолжая выглядывать из-за двери. – О'кей?

Он улыбнулся в ответ и кивнул.

Голова Мыши исчезла, но девушка пошла не в комнату старика, а дальше по коридору. Скоро тихонько щелкнул дверной замок. Жаль – ему хотелось поговорить с ней подольше. Старый мир, где люди учатся и преподают: одни студентки тебе нравятся, другим – ты нравишься; атмосфера Котминэ в какой-то мере напомнила ему то время, когда в его жизнь еще не вошла Бет, но не потому, что он очень уж увлекался студентками и волочился за ними. Они с Бет бы­ли мужем и женой задолго до того, как вступили в официальный брак.

Дэвид почитал немного, потом выключил свет и, как обычно, почти тотчас погрузился в сон.

И опять Мышь оказалась права. В том, что наступило горькое раскаянье, Дэвид убедился, как только спустился ровно в девять ут­ра вниз. Он стоял в нерешительности у подножия лестницы, не зная, куда идти завтракать, а в это время в холл со стороны сада вошел Бресли. Для человека, который всю жизнь много пьет, а потом стре­мится восстановить силы, старик выглядел удивительно бодрым и подтянутым – в светлых брюках и синей спортивной рубашке.

– Мой дорогой. Невыразимо сожалею о вчерашнем. Девушки сказали, что я был возмутительно груб.

– Ну что вы. Пустяки, право. – Нализался страшно. Скандал. Дэвид улыбнулся.

– Все уже забыто.

– Проклятие моей жизни. Так и не научился вовремя останав­ливаться.

– Не принимайте близко к сердцу, – сказал Дэвид и пожал про­тянутую руку старика.

– Очень великодушно с вашей стороны, мой друг. – Старик удержал его руку, в глазах мелькнула насмешка. – Я, видимо, должен звать вас Дэвид. По фамилии нынче уж очень церемонно. Верно?

Слово «церемонно» он произнес так, точно это было какое-то смелое жаргонное выражение.

– Пожалуйста.

– Великолепно. А меня зовите Генри. Да? А теперь пойдем пе­рекусим чего-нибудь. По утрам мы едим на кухне.

Когда они шли по большой комнате нижнего этажа, Бресли со­общил:

– Девушки предлагают небольшой «dejeneur sur lherbe»9. Пикник. Неплохая мысль, а? – За окнами сияло солнце, над кронами де­ревьев висела легкая дымка. – Горжусь своим лесом. Стоит взгля­нуть.

– С удовольствием, – сказал Дэвид.

Девушек на кухне не было. Они, как выяснилось, давно уехали в Плелан, ближайшую деревню, за продуктами... будто нарочно (или так Дэвиду подумалось), чтобы дать старику возможность реабилити­ровать себя. После завтрака они прогулялись по усадьбе. Бресли с гордостью показал гостю свой огород, щеголяя, видимо, недавно при­обретенными познаниями по части названий растений и агрономиче­ских приемов. За восточной стеной дома они встретили Жан-Пьера, рыхлившего грядки; прислушиваясь к беседе старика с мужем эко­номки о больном тюльпанном дереве и о том, как его лечить. Дэ­вид вновь испытал уже знакомое приятное чувство, подсказывавшее, что в жизни Бресли главное – вовсе не вчерашний «рецессивный» приступ злобы. Видно было, что старик привык к Котминэ, привык к местной природе; когда они, осмотрев огород, прошли во фрукто­вый сад и остановились перед старым деревом со спелыми плодами, Дэвида угостили грушей, которую рекомендуется есть прямо с дерева, и старик, разговорившись, признался, что считает себя глупцом; надо же было провести почти всю жизнь в городе и оставить так мало времени для радостей сельской жизни. Дэвид, проглотив кусок груши, спросил, почему это открытие пришло так поздно. Бресли презрительно фыркнул, давая понять, что недоволен собой, потом ткнул тростью в упавшую на землю грушу.

– Сука Париж, мой друг. Знаете эти стихи? Граф Рочестерский, не так ли? «В какой нужде ни приведется жить, найдешь клочок земли, чтоб семя посадить». Прямо в точку. Этим все сказано.

Дэвид улыбнулся. Они двинулись дальше.

– Зря не женился. Было бы гораздо дешевле.

– Зато много потеряли бы?

Старик снова презрительно фыркнул.

– Но одна стоит пятидесяти, а?

Он явно не почувствовал иронии этой фразы: ведь и «одна» ему уже не по зубам; и словно в подтверждение его слов на подъездной а дороге, ведущей из внешнего мира, появился маленький белый «рено». За рулем сидела Мышь. Она помахала им рукой, но не остановилась. Дэвид и Бресли повернули назад, к дому. Старик показал тростью на машину:

– Завидую вам, ребята. В мои молодые годы девушки были не такие.

– Я полагал, что в двадцатые годы они были восхитительны. Старик поднял палку в знак категорического несогласия.

– Полнейший вздор, мой друг. Не представляете. Полжизни уговариваешь, чтоб она легла с тобой. И полжизни жалеешь, что легла, а то еще и похуже. Триппер схватишь от какой-нибудь шлюхи. Со­бачья жизнь. Не понимаю, как мы ее сносили.

Но Дэвид остался при своем мнении и знал, что другого от него и не ждут. В душе старик ни о чем не жалел, а если и жалел, то лишь о невозможном, о другой жизни. Беспокойная чувственность моло­дых лет все еще не покидала его старого тела; внешность его никогда не была особенно привлекательной, но жила в нем какая-то неуемная дьявольская сила, бросавшая вызов единобрачию. Дэвид попробовал представить себе Бресли в молодости: неудачник, равнодушный к своим бесчисленным неудачам, до крайности эгоистичный (в постели и вне ее), невозможный – и потому в него верили. А теперь даже те многочисленные скептики, что, должно быть, отказывались в него верить, были спокойны: он добился всего – известности, богатства, женщин, права быть таким, каким был всегда; эгоизм стал его орео­лом, у него был свой мир, где удовлетворялась малейшая его прихоть, а весь остальной мир находился далеко, за зеленым лесным морем. Людям, подобным Дэвиду, всегда склонным рассматривать свою жизнь (как и свою живопись) в виде нормального логического про­цесса и считающим, что будущие успехи человека зависят от его умения сделать разумный выбор сейчас, это казалось не совсем спра­ведливым. Разумеется, Дэвид понимал, что успеха никогда не добь­ешься, следуя правилам, что известную роль здесь играют случай и все остальное, подобно тому, как живопись действия и живопись момента составляют, по крайней мере, теоретически, важную часть спектра современного искусства. И тем не менее созданный им образ продолжал жить в сознании: на вершине славы стоял старый, само­довольно улыбающийся сатир в ковровых домашних туфлях, с радо­стью посылающий проклятия здравому смыслу и расчету.

В одиннадцать часов они двинулись по длинной лесной дороге в путь: девушки с корзинами в руках шли впереди, Дэвид со стари­ком – за ними; он нес синий складной шезлонг с алюминиевым кар­касом, который Бресли пренебрежительно называл переносным дива­ном для престарелых. Мышь настояла, чтобы они взяли его с собой. Старик шел, перекинув плащ через руку, на голове у него была ста­рая помятая панама с широкими полями; с видом обаятельного фео­дала он показывал тростью то на тенистые заросли, то на светлые поляны, то на особенно примечательные перспективы «своего» леса. Разговор начал возвращаться к тому, ради чего Дэвид предпринял эту поездку. Безмолвие, какое-то странное отсутствие птиц – как изобразить безмолвие на полотне? Или театр. Замечал ли когда-ни­будь Дэвид, что пустая сцена имеет свои особенности?

Но Дэвид больше думал сейчас о том, как использовать все это во вступительной статье. «Всякий, кому выпадает счастье пройтись с мастером...», нет: «...с Генри Бресли по его любимому Пемпонскому лесу, который и теперь еще щедро вдохновляет его...» Дымка над лесом рассеялась, погода стояла удивительно теплая – скорее авгу­стовская, чем сентябрьская. Чудесный день. Нет, нельзя так писать. Тем не менее подчеркнутая предупредительность старика радовала: приятно было сознавать, что вчерашнее боевое крещение неожидан­но обернулось благом. То, что дух средневековой бретонской литера­туры, если не ее символы и аллегории, сказался на серии Котминэ, – факт общеизвестный, хотя Дэвид и не смог установить – сам Бресли публично об этом не высказывался, – насколько ее воздействие бы­ло действительно велико. Перед тем как отправиться в Котминэ, он полистал справочную литературу, но сейчас решил не выказывать своей осведомленности; и обнаружил, что Бресли эрудированнее и начитаннее, чем можно было предполагать по его отрывистой, лако­ничной речи. Старик объяснил, по обыкновению довольно бессвязно, неожиданное пристрастие к романтическим легендам в двенадцатом-тринадцатом веках, тайну острова Британия (нечто вроде Дикого Се­вера, а? Чем рыцари не ковбои?), слухи о котором поползли по Евро­пе благодаря его французской тезке; внезапное увлечение любовны­ми, авантюрными и колдовскими темами, значение некогда необъят­ного леса – того самого Пемпонского леса (у Кретьена де Труа он называется Броселиандским), по которому они сейчас шли, – как главного места действия; появление закрытого английского сада сред­невекового искусства, невероятное томление, символически изобра­женное в этих странствующих всадниках, похищенных красавицах, драконах и волшебниках, Тристане, Мерлине и Ланселоте...

– Все это чепуха, – сказал Бресли. – Отдельные места, понима­ете, Дэвид. Лишь то, что необходимо. Что наводит на мысль. Точ­нее – стимулирует. – Потом он переключился на Марию Француз­скую и «Элидюка». – Хорошая сказка, черт побери. Прочел несколько раз. Как звали этого мошенника-швейцарца? Юнг, да? Похоже на его штучки. Архетипы и всякое такое.

Шедшие впереди девушки свернули на боковую, более узкую и тенистую дорогу. Бресли и Дэвид отставали от них шагов на сорок. Старик взмахнул тростью.

– К примеру, вот эти девицы. Прямо из «Элидюка». Он принялся пересказывать содержание. Но в его стенографиче­ском изложении произведение это напоминало скорее фарс в духе Ноэла Кауарда, чем прекрасную средневековую легенду об обману­той любви, и, слушая его, Дэвид несколько раз подавлял улыбку. Да и внешность девушек (Уродка – в красной рубашке, черных бумаж­ных штанах и резиновых сапогах, «веллингтонах», Мышь в темно-зеленой вязаной фуфайке – теперь Дэвид заметил, что она не всегда пренебрегает бюстгальтером, – и светлых джинсах) не помогала уло­вить сходство с героинями «Элидюка». Дэвид все больше и больше убеждался в правоте Мыши: беда старика в том, что он почти не умеет выражать свои мысли словами. Чего бы он ни касался в разговоре, все приобретало в его устах если не пошлый, то уж обязательно искаженный смысл. Слушая его, надо было все время помнить, как он передает свои чувства с помощью кисти, – разница получалась громадная. Искусство создавало представление о человеке впечатлительном и сложном, чего никак нельзя было предположить о его речи. Хотя такое сравнение и обидело бы его, он отчасти напоминал старомодного члена Королевской академии, гораздо более склонного выступать в роли изящной опоры отжившего общества, поборника серьезного искусства. В этом, очевидно, и заключалась одна из главных причин его постоянного самоизгнания: старик, конечно, понимал, что его особа уже не будет иметь веса в Великобритании семидесятых годов. Сохранить свою репутацию он может, только оставаясь здесь. Конечно, ни одно из этих наблюдений нельзя включать во вступительную статью, но Дэвид находил их весьма интересными. У старика, как и у этого леса, были свои древние тайны.

Девушки остановились, поджидая мужчин. Они не знали точно, в каком месте надо сворачивать в лес, чтобы попасть на пруд, где намечалось устроить пикник. Поискали дуб с красным мазком на стволе. Мышь решила, что они уже пропустили его, но старик велел идти дальше и правильно сделал; пройдя еще около ста ярдов, они увидели этот дуб и, сойдя с дороги, стали пробираться между деревьями по отлогому склону. Скоро подлесок сделался гуще, впереди сверкнула полоска воды, а еще через несколько минут они вышли поросший травой берег etang . Водоем этот скорее походил на небольшое озеро, чем на пруд: четыреста ярдов, если не больше, ширины от того места, где они остановились, а вправо и влево от них тянулась изогнутая линия берега. Посреди пруда плавало с десяток диких уток. Почти вплотную к воде подступал лес, вокруг – никаких признаков жилья; гладкая, как зеркало, вода голубела под ясным сентябрьским небом. Уголок этот показался Дэвиду знакомым, deja vu10: Бресли изобразил его на двух полотнах, появившихся в последние годы. Очаровательное место, чудом сохранившийся нетронутый вид. Они расположились в негустой тени одиноко стоявшей пихты, разложили шезлонг, и Бресли с довольным видом тотчас же опустил в него и вытянул ноги; потом попросил поставить спинку в вертикальное положение.

– Ну давайте, девушки. Снимайте брюки – и купаться. Уродка посмотрела на Дэвида и отвела глаза в сторону:

– Мы стесняемся.

– А вы, Дэвид, не хотите поплавать? С ними за компанию? Дэвид посмотрел вопросительно на Мышь, но та склонила голову над корзинами. Предложение ошеломило его своей неожиданностью. О том, что будет купание, его не предупреждали.

– Ну что ж... может быть, потом?

– Вот видишь, – сказала Уродка.

– У тебя, может, кровотечение?

– О, Генри. Ради бога.

– Он женатый, милая. Видал все ваши прелести.

Мышь подняла голову и бросила на Дэвида не то виноватый, не насмешливый взгляд:

– Купальные костюмы считаются неэтичными. Они делают нас еще более несносными, чем обычно.

Она смягчила издевку улыбкой, обращенной к старику. Дэвид пробормотал:

– Разумеется.

Мышь посмотрела на Уродку:

– Пойдем на отмель, Энн. Там дно тверже. – Она достала из корзины полотенце и пошла, но теперь Уродка вроде бы застесня­лась. Она бросила неприязненный взгляд на мужчин.

– К тому же старым любителям удобнее подсматривать за птич­ками.

Старик захохотал, она показала ему язык. Потом все же взяла полотенце и зашагала следом за подругой.

– Садитесь, друг мой. Это она вас дурачит. Ничего она не стес­няется.

Дэвид сел на жесткую осеннюю траву. Сцена купания будто спе­циально была придумана, чтобы продемонстрировать перед ним ис­пытания, которым их подвергают, хотя прошедший вечер и без того, кажется, был достаточно наглядной демонстрацией. Ему казалось, что девушки вступили в маленький заговор: а теперь, мол, наша очередь тебя шокировать. Отмель – узкий, поросший травой мыс – врезалась в водную гладь пруда ярдов на шестьдесят. Как только девушки пошли по ней, утки с плеском взлетели, сделали большой круг над прудом и исчезли за кронами деревьев. На краю отмели де­вушки остановились, и Мышь стала раздеваться. Сняв фуфайку, она вывернула ее лицевой стороной наружу и бросила на траву. Потом расстегнула бюстгальтер. Уродка покосилась в сторону Дэвида и Бресли, потом скинула сапоги и спустила одну из лямок, на которых держались штаны. Мышь тем временем сняла джинсы вместе с тру­сиками, разделила их и, положив рядом с фуфайкой и бюстгальтером, вошла в воду. Разделась и Уродка. Перед тем как последовать за по­другой, она повернулась к мужчинам лицом и, раскинув руки в сто­рону, сделала нелепое, вызывающее движение, как во время стрип­тиза. Старик снова захохотал и коснулся тростью плеча Дэвида. Он сидел на своем троне, похожий на султана, любующегося обнажен­ными фигурами молодых рабынь. Когда они продвигались по отлого­му дну к середине пруда, их загорелые спины четко выделялись на фоне лазурной воды. Потом Мышь резким движением окунулась и поплыла кролем. Плавала она довольно хорошо. Уродка вела себя осторожнее, боясь замочить свои драгоценные мелко завитые волосы; наконец, все так же осторожно, она опустилась в воду и медленно поплыла брассом.

– Жаль, что вы женаты, – сказал Бресли. – Им нужен крепкий мужик.



1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   15


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка