Теодор Кириллович Гладков книга



Сторінка5/22
Дата конвертації13.04.2016
Розмір6.83 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

«Литерные» дела

Задания, которые Александру Короткову пришлось выполнить в 1938 году, он получил от руководства разведки, но исходили они от самого Сталина[33]. Вспоминать сегодня об этом неприятно, и автор предвидит, что найдутся читатели, которые воскликнут: а стоит ли об этом писать, напоминать лишний раз о неприглядных эпизодах нашей истории, тем более, в книге о человеке героическом, с неоспоримыми заслугами перед Отечеством? Стоит, не стоит — в честно излагаемой истории это не предмет для обсуждения. Писать надо обо всем, что имело место в прошлом, далеком, или не столь отдаленном (в коем неприглядного, трагического и постыдного, увы, тоже хватает). Но не навязывая людям, жившим в тогдашние времена, наши нынешние представления обо всем на свете, начиная с теорий о природе вирусов и кончая трактовками дефиниций Добра и Зла.

Речь идет о боевых операциях, на языке спецслужб терактах (иногда их не совсем точно называли «литерными делами»), а если проще — физическом уничтожении разведчиками-нелегалами за рубежом лиц, представлявших по взглядам тех, кто имел право отдавать приказы, реальную угрозу государству.

Эта проблема вызывала и будет вызывать еще не одно поколение бескомпромиссные споры, позиции сторон будут зависеть от политических, религиозных, нравственных взглядов спорящих, степени их информированности, национального менталитета, даже пола и возраста. Подобные акции с известной натяжкой можно считать одним из вариантов смертной казни, в отношении к которой ничего общего с единодушием не наблюдается. Как показывают социологические опросы, большинство населения России убеждено, что отмена «исключительной меры наказания» в нашей стране в нынешние времена неслыханного роста тяжких преступлений — преждевременна. Однако то же большинство сегодня безоговорочно относится резко отрицательно к терактам, осуществленным советскими спецслужбами за рубежом в прошлом. Хотя бы потому, что они всегда противоречили нормам международного права, являясь грубым вмешательством во внутренние дела тех стран, где проводились.

Однако следует учитывать (это не означает прощать, но лишь понимать) — распоряжение о проведении подобных операций, а также их исполнение (что всегда было связано с реальнейшим риском для жизни) осуществляли люди, которые жили в другое время, думали иначе, чем мы, совсем по-другому относились к проблемам человеческого и общественного бытия, в частности, к вопросу о жизни и смерти.

Существует такое понятие — историзм воззрений (термин придуман самим автором, возможно, он не совсем точен). Скажем, во времена Петра Первого просто смешно было бы возмущаться такой общепринятой во всем мире практикой, как телесные наказания и пытки. Знаменитые дыба и кнут для современников царя-реформатора были самыми обычными методами дознания, следствия и наказания не только в «дикой» России, но и в самых «цивилизованных» странах Европы. По сей день не забыта Варфоломеевская ночь, имевшая место не в «большой деревне» Москве, но в развеселом во все времена городе Париже. Должно было пройти полтора столетия со времен Петра, чтобы Лев Толстой громогласно возмутился николаевскими шпицрутенами, и его услышало российское общество. Правда, великий основатель полевой хирургии, такой же, как гениальный писатель, участник Севастопольской страды, врач, то есть представитель заведомо самой гуманной профессии, Николай Пирогов полагал телесные наказания (правда, розгами, а не шпицрутенами), полезными в воспитании юношества.

Примечательно, что претендующая на роль исконного блюстителя всеобщей чистоты нравов и добродетелей церковь — все ветви христианства, не говоря уже об исламе — не только не протестовала против подобных жестокостей, но сама подавала пример в таком богоугодном деле, как применение пыток огнем, железом и водой и самых мучительных видов казни, вроде сжигания еретиков на костре (зато «без пролития крови»), утопления, удушения, побития камнями, сажания на кол… Причем — казни публичной.

Доживший почти до девяноста лет генерал-лейтенант Павел Судоплатов, ветеран и ас советской разведки, писал в книге своих воспоминаний «Разведка и Кремль»: «Мне совершенно ясно, что сегодняшние моральные принципы несовместимы с жестокостью, характерной и для периода борьбы за власть, которая следует за революционным переворотом, и для гражданской войны».

Политические теракты во все времена практиковались (хотя и не часто) всеми спецслужбами мира. В том числе самыми демократическими. Ни для кого сегодня не являются секретом неудачные попытки американских спецслужб уничтожить физически Фиделя Кастро, Муаммара Каддафи и Саддама Хусейна. Памятно и похищение агентами израильской разведки нацистского преступника гестаповца Адольфа Эйхмана в Буэнос-Айресе, с последующей переправкой в Израиль, где он и был казнен. Весь мир видел на экранах телевизоров, как палестинские террористы на Олимпийских играх 1972 года в Мюнхене убили атлетов из команды Израиля. Но мало кому известно, что израильские разведчики на протяжении нескольких лет отыскали в разных странах участников этого преступления и перестреляли всех до единого. Что также являлось грубым нарушением норм международного права.

А сколько подобных акций было осуществлено под видом несчастных случаев, или естественной смерти от болезни — неведомо никому. К тому же приказы отдавались устно. Документы, имеющие отношение к данному «литерному делу», имели засекреченные кодовые наименования, намеченная к ликвидации фигура проходила под кличкой. По завершении операции письменные материалы уничтожались. Да и круг посвященных всегда был сведен к минимуму.

К «литерным делам» привлекались сотрудники разных управлений, отделов, порой территориальных органов. Тут все зависело от конкретных обстоятельств — знания разведчиком страны, языка, наличия полезных связей и тому подобное. Однако при высшем руководстве ОГПУ-НКВД существовало и особое, засекреченное подразделение для проведения именно таких операций. Руководил им тихий, невзрачный человек с рано поредевшими волосами, более похожий на учителя математики провинциальной средней школы — Яков Серебрянский. Немногие сотрудники, знавшие в общих чертах об этом подразделении, так и называли его между собой — «группа Яши».

Сегодня хорошо известны обстоятельства нескольких боевых операций советской разведки и контрразведки, проведенных в разные годы (не обязательно при участии боевиков «Яши»). К примеру, вывод на советскую территорию Сиднея Рейли, Бориса Савинкова, атамана Бориса Анненкова. Рейли и Анненков по приговорам суда были расстреляны. Савинков покончил жизнь самоубийством (до сих пор имеют хождение абсолютно безосновательные слухи о его убийстве чекистами). Позднее были захвачены известные деятели «Русского общевоинского союза» генералы Александр Кутепов и его преемник Евгений Миллер, убит перебежчик, известный советский разведчик Игнатий Порецкий (Рейсс).

Подобные акции совершил по приказу тогдашнего советского руководства агент-боевик Богдан Сташинский. С помощью специального оружия он убил в Мюнхене в октябре 1957 года главного идеолога Организации украинских националистов Льва Ребета, а спустя два года и самого главаря ОУН Степана Бандеру.

Успешной деятельности боевиков ОГПУ-НКВД способствовало наличие в российской эмиграции множества агентов и осведомителей. Некоторые из них занимали в этой среде весьма видное положение. Достаточно назвать одного из руководителей РОВС, бывшего командира Корниловского полка генерала Николая Скоблина («Фермер»), его жену, знаменитую русскую певицу Надежды Плевицкую («Фермерша»), бывшего царского генерала Павла Дьяконова («Виноградов»), бывшего министра Временного правительства, а в эмиграции одного из руководителей «Торгпрома» Сергея Третьякова («Иванов»), дочь бывшего военного министра Временного правительства, известного московского миллионщика Александра Гучкова Веру Трейл, бывшего белого офицера Сергея Эфрона — мужа поэтессы Марины Цветаевой.

…Приказ, полученный Коротковым в конце 1937 года, обязывал его осуществить операцию не разведывательную, но именно боевую, для чего в его распоряжение поступала группа агентов.

Еще в 1930 году, находясь тогда в Стамбуле, «ушел» резидент внешней разведки на Среднем и Ближнем Востоке, высокопоставленный чекист Георгий Агабеков. На Западе он выпустил две разоблачительные книги: «Записки чекиста» и «ЧК за работой». Сам Агабеков объяснял свой поступок исключительно идейными мотивами: дескать, за десять лет службы в ВЧК-ОГПУ он глубоко разочаровался в политике Советской власти. Видимо, в какой-то степени это соответствовало действительности. Но только в какой-то. Даже из его собственных книг отчетливо проявляется и сугубо личный мотив побега — скоропалительный и бурный роман тридцатичетырехлетнего Агабекова с двадцатилетней англичанкой Изабел Стритер.

Эти публикации, а также ранее данные Агабековым показания представителям сразу нескольких иностранных разведок, имели тяжелое последствие для множества людей, в том числе и вовсе не имеющим никакого отношения к ОГПУ. Так, в одной лишь Персии на основе «изобличений» Агабекова власти арестовали около четырехсот человек, просто симпатизирующих СССР, четверо из них с чисто восточной непосредственностью были тут же казнены, около сорока приговорены к тюремному заключению. С учетом режима тогдашних персидских тюрем это было равнозначно медленному умерщвлению.

Серьезные неприятности Агабеков доставил советским разведчикам, действующим и в Европе. Примечательны в этом отношении воспоминания бывшего торгового представителя СССР в Брюсселе Александра Бармина, впоследствии также ставшего невозвращенцем. Бельгия тогда не имела дипломатических отношений с СССР, и Бармин пребывал в стране с временной визой, которую обязан был ежемесячно продлевать. Однажды в отсутствие Бармина полицейские совершили налет на его квартиру и подвергли ее полному разгрому в поисках компрометирующих материалов. Ничего подобного найдено не было. Бармин и в самом деле никакого отношения к ОГПУ не имел. Тем не менее, его выслали из страны, предупредив, что ему запрещено когда-либо пересекать бельгийскую границу. Высылка торгпреда, конечно, нанесла ущерб отношениям между двумя странами.

Позднее, уже обосновавшись на Западе, Александр Бармин в своей книге писал:

«За истекшее время мне стало более или менее ясно, что стояло за этим комическим происшествием. В Бельгию сбежал бывший сотрудник ОГПУ Агабеков, который, завалив контрразведывательную работу в странах Ближнего Востока, стал главным советником бельгийцев по советским делам. Чего он не знал, то он выдумывал. Чтобы поддерживать свой статус, он сам вербовал бельгийцев, якобы для ОГПУ, а затем выдавал их полиции».

Александр Бармин, в прошлом убежденный коммунист, активный участник гражданской войны, комбриг запаса РККА, действительно разочаровавшийся в Советской власти, когда в СССР начались массовые репрессии, как видим, не считал Агабекова идейным невозвращенцем, а просто перебежчиком на бытовой почве, выдававшим западным и восточным спецслужбам все и всех, к тому же еще и изрядным фальсификатором.

С самого начала боевики ОГПУ, а затем НКВД начали охоту за Агабековым. В частности, в Париже его ликвидацию пыталась осуществить группа «Яши» при личном участии самого Серебрянского. В конце концов Агабеков бесследно исчез. Никто и никогда не сомневался, что его исчезновение — дело рук НКВД, однако где и когда это произошло — никто толком не знал, версий ходило множество, но ни в одной из них фамилия Короткова не фигурировала. Лишь относительно недавно бывший начальник Короткова Павел Судоплатов прямо рассказал:

«Сообщалось, что Агабеков пропал в Пиринеях на границе с Испанией, но это не так. На самом деле его ликвидировали в Париже, заманив на явочную квартиру, где он должен был якобы договориться о тайном вывозе бриллиантов, жемчуга и драгоценных металлов, принадлежащих богатой армянской семье. Армянин, которого он встретил в Антверпене, был подсадной уткой. Он-то и заманил Агабекова на явочную квартиру, сыграв на национальных чувствах. Там на квартире его уже ждали боевик, бывший офицер турецкой армии, и молодой нелегал Коротков, в 40-е годы ставший начальником нелегальной разведки МГБ СССР. Турок убил Агабекова ножом, после чего тело его запихнули в чемодан, который выкинули в реку. Труп так никогда и не был обнаружен».

В данном случае никакие сомнения совесть Александра Короткова не мучили. Агабеков в его глазах объективно был опасным предателем, и его уничтожение являлось не актом террора, а приведением в исполнение заслуженного смертного приговора и пресечением дальнейшей враждебной деятельности[34].

Операция в случае изобличения и ареста исполнителей по французским законам грозила им неминуемой смертной казнью на гильотине. Посему боевики должны были быть твердо убеждены, что совершают дело справедливое, в защиту высших интересов партии, страны и народа. Нужно было также обладать и определенной жесткостью характера, именно жесткостью, а не только силой воли. Одна из бывших сотрудниц советской разведки рассказывала автору, что по ее многолетним наблюдениям, такой жесткостью (но не жестокостью!) характера наиболее ярко обладали непосредственный организатор ликвидации Льва Троцкого Наум (Леонид) Эйтингон и Александр Коротков. Но ни тот, ни другой не были садистами, не способны были лепить фальсифицированные дела из карьерных или иных низменных побуждений. К тому же оба были людьми военными (у обоих последнее звание — генерал-майор), и менталитет у них был именно людей военных, и все рассуждения далеких от армии гуманистов, ни разу в жизни не навернувших портянку под солдатский сапог, о том, что приказы бывают правильными и неправильными, то есть необязательными для исполнения, не стоят и ломаного гроша.

У военного человека в мирное время в случае несогласия с приказом начальника есть только один выход — немедленно подать в отставку. В военное же время (а для разведчиков приказ всегда есть безусловная боевая задача) такой отказ влечет отдачу под трибунал.

Проблема заключается не в том, нужно или не нужно, можно или нельзя исполнять приказ, который подчиненному кажется ошибочным, несправедливым или даже преступным, а в том, чтобы лица, полномочные отдавать подобные приказы (тем паче, издавать постановления, указы и законы), таковые не отдавали бы, даже и думать о том не смели.

Впрочем, автор понимает, что по сему поводу может существовать множество мнений, и выработка правильного решения, по настоящему нравственного в высшей степени и в такой же легитимного, еще только предстоит российскому обществу и государству. Отсутствие такового может обернуться, и уже не раз оборачивалось большими бедами и большой кровью. Достаточно напомнить ввод войск в Чехословакию и Афганистан.

Успешное выполнение «литерного дела» Агабекова привело к тому, что Коротков получил еще один подобный приказ.

В те годы в СССР злейшим «врагом народа», Коммунистической партии и Советской власти считался Лев Троцкий. На самом деле его бурная зарубежная деятельность никакой угрозы никому не представляла. Но этого человека люто ненавидел лично Сталин. Корни этой ненависти, густо замешанной на комплексе неполноценности, личной зависти к ярким талантам соперника в борьбе за власть, уходили еще ко дням вооруженного переворота в октябре 1917 года в Петрограде и годам гражданской войны. На протяжении десятилетия в глазах партии и значительной части населения, не говоря уже о Красной Армии, именно Лев Троцкий, а не мало известный тогда Иосиф Сталин считался вслед за Владимиром Лениным вождем номер два.

И потому по приказу ставшего единовластным диктатором страны Сталина значительные силы ОГПУ-НКВД внутри страны и за ее пределами были направлены на борьбу, в том числе и путем физического уничтожения, с Троцким и его сторонниками.

Александр Коротков получил приказ обеспечить ликвидацию одного из ближайших сотрудников Троцкого, его личного секретаря немецкого политэмигранта Клемента Рудольфа («Адольфа»). В то время Клемент по инструкциям находящегося в Мексике своего вождя работал над созывом учредительного конгресса IV Интернационала.

Как утверждает все тот же Павел Судоплатов (а лучше его о «литерных делах» были информированы только три сменивших друг друга наркома НКВД), именно Александр Коротков в июле 1938 года обеспечил ликвидацию и Рудольфа Клемента. Непосредственно же ее осуществили в Париже все тот же «Турок» и агент-нелегал Эйл Таубман («Юнец»)[35].

Присутствовал ли Коротков при этом акте непосредственно, или нет, неизвестно. Но, во всяком случае, выполнение обоих приказов по «литерным делам» оставило в его душе чувства тягостные и неприятные. В докладной записке на имя нового наркома НКВД Лаврентия Берии (она будет полностью и впервые приведена несколько позже) Коротков прямо назвал эту операцию (вернее, две операции) «самой черной, неприятной и опасной работой».

В Москве Александра Короткова ожидали две новости, прямо по известной притче: одна хорошая и одна плохая. Начну с хорошей: за проделанную в описанных командировках работу он был награжден третьим тогда по значению боевым орденом Красной Звезды. Вторая новость испортила все настроение от первой: в конце декабря 1938 года Александр Коротков был из органов государственной безопасности уволен.

Письмо наркому

Вернувшись в Москву, Коротков застал на Лубянке нового фактического хозяина — Лаврентия Павловича Берию. И странное дело — наряду с озабоченностью и даже тревогой на лицах некоторых сотрудников, особенно принадлежащих к руководящему звену, чувств, вполне понятных, когда в любом ведомстве происходит смена первых лиц, он не мог не заметить и явного оживления. Даже в наркоматской столовой стало как-то раскованнее. А еще недавно сотрудники заходили сюда бочком, старались занять только свободный столик, без соседей, быстренько обедали, избегая обычных разговоров, хотя бы о футболе, и так же шустро возвращались в свои кабинеты.

В первый же день он услышал, что в наркомат вернулись на свои прежние посты несколько сотрудников, исчезнувших несколько месяцев назад. Говорили, что так происходит и в других наркоматах, и в Красной Армии. Фамилии этих людей ничего Короткову не говорили, когда они были в силе, он еще только начинал свой путь с низов и лично никого не знал.

Правда, кое-кто из руководящих работников столь же незаметно и столь же бесследно исчез. Один, к примеру, просто не вернулся после вызова в приемную нового замнаркома. Его фуражка с голубым верхом еще несколько недель висела на вешалке в кабинете.

Весной 1938 года страна подошла к самому краю пропасти, к непредсказуемым по характеру, масштабам и последствиям потрясениям. А если заглянуть далеко вперед, то с горечью следует признать, что последствия тех событий, которые принято обобщенно называть «тридцать седьмым годом»[36], продолжают гулким и болезненным эхом отзываться и в наши дни. «Большой террор» стал неуправляем, как неуправляема бывает лавина в горах, сметающая все со своего пути, хотя породила ее, быть может, ничтожный камушек, скатившийся из-под каблука неосторожного альпиниста.

Вал репрессий, задуманный Сталиным для окончательного упрочения своей неограниченной власти, вырвался из-под его собственного контроля, катил дальше по диктуемым им самим, а не вождем, законам, и уже представлял грозную опасность для своего же творца.

Страна была обескровлена и в переносном, и в буквальном смысле слова. Когда пришедший на Лубянку пока лишь новый первый заместитель наркома НКВД запросил председателя Военной коллегии Верховного Суда СССР В. Ульриха предоставить ему цифровые итоги деятельности этого судебного органа за последние два года, то даже при всем своем цинизме и абсолютном равнодушии к людским судьбам, он был поражен полученным ответом:

«За время с 1 октября 1936 года по 30 сентября 1938 года Военной коллегией Верховного Суда СССР и выездными сессиями коллегий в 60 городах осуждено:

— к расстрелу 30 514 человек;

— к тюрем. закл. 5643 человека.;

Всего 36 157 человек…»

Только в сентябре 1938 года Военная коллегия приговорила к смертной казни 1803 человека — по шестьдесят-семьдесят человек в день!

Следовательно, если вычесть время на сон, отдых вершителей правосудия, обеденный перерыв, оформление протокола и тому подобное, рассмотрение каждого смертного дела занимало не более пятнадцати минут! Эти цифры относились к приговорам, выносимым только Военной коллегией, рассматривающей дела самых высокопоставленных партийных и государственных деятелей, военачальников, академиков, народных артистов, известных писателей. Но столь же «продуктивно» по огромной стране заседали сотни республиканских, краевых, областных, городских судов, никому не ведомое число «особых совещаний», «троек», даже «двоек», полномочных выносить смертные приговоры тоже за пятнадцать минут, порой списком и почти всегда — с немедленным приведением в исполнение. Наконец, заключенных, приговоренных к различным срокам лишения свободы, повсеместно расстреливали уже и в лагерях, к примеру, за «контрреволюционный саботаж», который выражался в том, что истощенный зэк два-три раза не выполнял на лесоповале суточную норму…

Были выбиты опытные, профессионально подготовленные, квалифицированные кадры во всех отраслях народного хозяйства. И не только наркомы и директора предприятий, но и просто хорошие мастера, рабочие, рачительные потомственные крестьяне. Под угрозой оказалось выполнение очередного пятилетнего плана, снабжение населения продовольствием и товарами первой необходимости. Обезлюдели научно-исследовательские институты и конструкторские бюро. В Красной Армии и Флоте не хватало не только высшего командного состава, но командиров рот, взводов, экипажей. Это уже угрожало внешней безопасности государства.

Положение требовалось исправлять, и немедленно. Причем так, чтобы авторитет и вес вождя не только бы не пострадал, но и многократно возрос. Как это было после расправы с Ягодой. Следовательно, наступил черед и Ежова. «Стальной сталинский нарком с ежовыми рукавицами» свое дело сделал и теперь был обречен. Правда, в отличие от Ягоды, Ежов абсолютно не годился для открытого судебного процесса. Но это вождя не смущало. Он вообще больше не собирался устраивать подобных спектаклей: риск срыва был слишком велик. После расстрелов сознавшихся и осужденных ранее, никто из новых подсудимых не поверит в посулы помилования и не станет прилюдно каяться в несовершенных грехах.

Ежова нужно было убрать. Возможно, нарком уже и сам чувствовал это. Сталин знал от своих информаторов, что Ежов, давно ставший хроническим алкоголиком, теперь пьет почти беспробудно…

9 апреля 1938 года в газетах появилось сообщение, что Н. И. Ежов по совместительству со своими иными постами назначен еще и наркомом водного транспорта. Вообще такое практиковалось в конце 20-х и в 30-е годы, когда один и тот же видный партиец руководил сразу несколькими ведомствами, а то и отраслями. Но для высшего эшелона власти за этим назначением стояло многое.

Все эти месяцы Сталин искал нового человека, который в глазах населения не был бы причастен к массовым репрессиям в масштабах всей страны, чтобы осуществить порученную ему деликатную миссию. Нужно было, чтобы тень подозрения не пала на главного виновника народной трагедии — Сталина.

Идеальной фигурой на этот пост оказался Лаврентий Берия, фактический наместник Грузии, имевший опыт и чекистской, и партийной работы. Берия был умен, хитер, тактичен (в переводе на житейский язык — ловок), предан ему, Сталину. К тому же — и это имело огромное значение — без связей и опоры в Москве. Значит, будет целиком зависеть только от него, Сталина…

22 августа 1938 года первый секретарь ЦК Компартии Грузии Л. Берия был назначен первым заместителем наркома НКВД. 8 сентября от этой должности был освобожден М. Фриновский. Многолетний начальник погранвойск был назначен… наркомом Военно-Морского Флота! Впрочем, ненадолго.

29 сентября Берия стал и начальником Главного управления государственной безопасности НКВД, несколько ранее ему присвоили звание комиссара госбезопасности первого ранга. Его заместителем по ГУГБ назначили давнего сослуживца В. Меркулова, которому присвоили звание комиссара госбезопасности третьего ранга.

Того же 29 сентября была объявлена новая структура НКВД СССР.

В Главное управление государственной безопасности вошли следующие отделы:

— 1-й отдел (охрана правительства);

— 2-й отдел (секретно-политический);

— 3-й отдел (контрразведывательный);

— 4-й отдел (особый);

— 5-й отдел (иностранный);

— 6-й отдел (военизированных организаций);

— 7-й отдел (специальный).

9 декабря 1938 года в газетах было напечатано официальное сообщение: «Тов. Ежов освобожден, согласно его просьбе, от обязанностей наркома внутренних дел с оставлением его Народным комиссаром водного транспорта.

Народным комиссаром внутренних дел СССР утвержден тов. Л. П. Берия».

Начальником ГУГБ стал В. Меркулов; комиссар госбезопасности третьего ранга В. Деканозов — начальником 5-го и 3-го (по совместительству) отделов; старший майор госбезопасности Б. Кобулов — 2-го отдела. Оба прибыли с наркомом из Грузии.

10 апреля 1939 года Ежов был арестован по ставшему традиционным обвинению в заговоре, шпионаже в пользу иностранных разведок, подготовке терактов против руководителей партии и правительства, и даже… гомосексуализме (в Сухановской тюрьме из него выбили признание и в этом грехе). Через пятнадцать лет слово в слово это обвинение будет предъявлено и Берии. Правда, его, известного всей Москве своими любовными похождениями исключительно с женщинами, обвинить в мужеложестве не решатся.

Конечно же, «кровавый карлик Тьер» (так назвала его разведчица Раиса Соболь, хватившая и сама лагерей, и ставшая впоследствии известной писательницей Ириной Гуро), никогда не был шпионом ни Польши, ни Германии, ни Англии, ни, тем более Японии. Никогда он не планировал свержения Сталина, не готовил на него теракта во время демонстрации на Красной площади 7 ноября 1938 года.

История повторилась. Примерно такие же обвинения были предъявлены раньше Генриху Ягоде. Там тоже фигурировал шпионаж, организация убийства в Ленинграде Сергея Кирова, подготовка теракта на других вождей. (Совершенно бредовый эпизод, придуманный следователями: Ягода, в далекой юности аптекарский ученик, якобы пропитывал сулемой шторы в кабинете Ежова, чтобы тот отравился ядовитыми испарениями. Однажды, на процессе, Ягода, не выдержав, мрачно буркнул, что если бы он был шпионом, то иностранные разведки могли бы распустить свои кадры…)

Обвинить Ежова открыто в его настоящем преступлении — руководстве массовым террором, унесшим жизни сотен тысяч людей и обрекшим миллионы на медленную гибель в далеких и ближних лагерях, никто не решился — иначе неизбежно вылезла бы наружу правда о руководящей и направляющей роли в геноциде собственного народа ВКП(б) и ее вождя Сталина[37].

Впрочем, все эти фантазийные пункты изобретались не для публикации, а лишь для вынесения приговора Военной коллегией Верховного Суда СССР. Открытого процесса, разумеется, не было. Ежова без огласки расстреляли 4 февраля 1940 года. Такая же участь постигла заместителей и ближайших сподвижников наркома: Михаила Фриновского, Матвея и Бориса Берманов, Станислава Реденса[38], Леонида Заковского, Семена Жуковского, Александра Радзивиловского и других. Лев Бельский был приговорен к длительному сроку заключения, но расстрелян по приказу Берии осенью 1941 года. Михаил Рыжов под следствием умер в тюрьме.

Тогда же, с явной подачи «Самого» было пущено в оборот дожившее и до наших дней словцо «ежовщина»… Был, мол, такой Ежов, совершил много преступлений, мудрый Сталин его за это наказал (так сам вождь выразился в разговоре с авиаконструктором Александром Яковлевым). Теперь ежовщина кончилась… Примечательно еще и то, что и в те, и в последующие годы, когда людей сажали за самый невинный анекдот или шутку, в которых непочтительно звучала фамилия Сталина, за употребление на людях вкупе с самой что ни на есть «ненормативной лексикой», а попросту матом, за слово «ежовщина» не сажали никогда. Оно было клапаном, в который дозволялось народу выпускать пар недовольства арестами, лагерями, расстрелами…

Примерно в те же дни ЦК ВКП(б) и Совнарком СССР принимают ряд постановлений, прямо касающихся работы НКВД, в том числе постановление «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия» от 17 ноября 1938 года.

Сообразительный Берия сразу понял, что от него требуется, что нужно сделать незамедлительно, к тому же так, чтобы об этом узнала вся страна. Для этого в НКВД давно уже была разработана система распространения нужных «для дела» слухов.

В течение последующего 1939 года из лагерей было освобождено 223 тысячи 800 человек, еще 103 тысячи 800 вернулись из колоний-поселений. В числе освобожденных военачальников были будущий Маршал Советского Союза Константин Рокоссовский, будущие Герои Советского Союза генерал армии Александр Горбатов и вице-адмирал Георгий Холостяков, академик и адмирал Аксель Берг, академик Лев Ландау…

Общее число освобожденных, однако, вряд ли превышало десять процентов от тех, кто продолжал оставаться в тюрьмах и лагерях, большинство до самой смерти. Продолжались и расстрелы ранее осужденных. Происходили и новые аресты, правда, не в таком количестве, как при Ежове. Так, с 21 февраля по 14 марта 1939 года только в Москве по приговорам той же Военной коллегии были расстреляны 413 человек. При новом хозяине Лубянки погибли видные партийные и государственные деятели С. Косиор, П. Постышев, В. Чубарь, В. Антонов-Овсеенко, первый секретарь ЦК ВЛКСМ А. Косарев (его арестовывал лично Берия), бывший нарком Военно-Морского Флота П. Смирнов, бывший нарком торговли М. Смирнов, Маршал Советского Союза А. Егоров, командарм первого ранга И. Федько — один из четырех военачальников, награжденных в гражданскую войну четырьмя орденами Красного Знамени. По-прежнему сидели гениальный биолог академик Николай Вавилов (умер в 1943 году в тюрьме) и Сергей Королев, были казнены крупнейший писатель Исаак Бабель, великий режиссер Всеволод Мейерхольд, знаменитый журналист Михаил Кольцов.

В первые месяцы войны по распоряжению Берии (согласованному со Сталиным) — в Москве, Куйбышеве (Самаре) и других городах были расстреляны несколько сот арестованных, но не осужденных, в том числе бывшие руководители ВВС генерал-лейтенант дважды Герой Советского Союза Яков Смушкевич и Павел Рычагов, замнаркома обороны генерал-полковник Александр Лактионов, Герой Советского Союза генерал-лейтенант Иван Проскурин, крупнейший конструктор артиллерийских систем Яков Таубин и другие. И это в самые тяжкие дни сорок первого года!

Арестована была даже группа ведущих игроков популярнейшей футбольной команды московского «Спартака», в том числе знаменитые братья Старостины. Говорят, что Лаврентий Берия, когда-то сам игравший в футбол, не мог простить Николаю Старостину, что в далекие двадцатые ни разу не смог обвести его на поле…

Наконец, по предложению, внесенному в Политбюро ЦК ВКП(б) именно Берией, было совершено чудовищное международное преступление: расстрел в Катыни и иных местах около двадцати тысяч польских военнослужащих (на документе стоят визы Сталина, Ворошилова, Молотова и Микояна).

Всех этих обстоятельств Коротков тогда разумеется, не знал, да и знать не мог. Но кое-что видел собственными глазами: почти все кабинеты, занимаемые ранее руководителями иностранного, ныне 5-го отдела, пустовали. В служебных помещениях, рассчитанных на трех-четырех человек, сидел за рабочим столом в лучшем случае один, чаще всего совсем молодой сотрудник с неумело повязанным галстуком, что было немыслимо для разведчика, хоть раз побывавшего за рубежом.

Был арестован (и расстрелян уже в 1941 году) и. о. начальника разведки опытнейший Сергей Шигельглас. Берия отозвал из-за кордона и частью расстрелял, частью пересажал едва ли не всех легальных и нелегальных резидентов, многих оперативных работников. Оказались за решеткой сильнейшие профессионалы Яков Серебрянский, Петр Зубов, Иван Каминский и другие. (Их, и еще некоторых, Берия разрешит освободить и вернуть на службу, когда разразится война. Но лучший, возможно, разведчик-нелегал советской разведки Дмитрий Быстролетов, искалеченный следователями на допросах, будет по-прежнему пребывать на каторге еще долгие годы.)

Из ста примерно сотрудников бывшего ИНО осталось не более двадцати. Некоторые резидентуры были фактически ликвидированы, а в такой важной, как берлинская, сохранилось всего лишь два разведчика, один из которых, к тому же, был новичком.

Наряду с «ежовцами», действительно повинными во многих преступлениях, были репрессированы, а в лучшем случае, уволены и честные профессионалы. Это привело к утрате связей, часто безвозвратно, со многими ценными агентами. Меж тем заменить закордонных разведчиков, действующих как с легальных, так и с нелегальных позиций, куда труднее и сложнее, нежели сотрудников для внутренних органов государственной безопасности.

Правда, подоспело пополнение: натасканные на скорую руку выпускники Центральной школы НКВД и Школы особого назначения. Обучили их кое-как не по их вине — все руководители и почти все преподаватели, как штатные, так и приглашаемые профессионалы из центрального аппарата, были арестованы.

Как должен был вести себя Коротков, очутившись на Лубянке в такой период после нескольких лет пребывания за рубежом? Как можно естественнее и задавать поменьше вопросов. Самым естественным в глазах сослуживцев для сотрудника, вернувшегося из-за кордона, была забота об оставшемся там имуществе. В тогдашней Москве, как всегда переживавшей временные трудности с обеспечением населения предметами ширпотреба заграничные башмаки, тем более часы или радиоприемник рассматривались как ценность безусловная и были предметом зависти окружающих. Начальник 5-го отдела Владимир Деканозов никогда в жизни за границей не был, но как каждый человек, много лет просидевший в Грузии не только на чекистской, но и партийно-хозяйственной работе, заграничные вещи почитал и толк в них знал. Поэтому он с пониманием отнесся к рапорту вернувшегося только что из Европы своего сотрудника Короткова с просьбой помочь ему в возвращении из Франции оставленного там багажа.

Но вот прочитав этот рапорт, Деканозов пришел в полное недоумение.

Судите сами:

«Нач. 5-го отд. ГУГБ НКВД

т. Деканозову

Рапорт.

Прошу Вашего разрешения получить из Парижа тяжелой почтой оставленный мною там чемодан с учебниками и беллетристикой на иностранных языках.



Прошу также разрешить послать кому-либо из наших работников в Париже оставшиеся у меня мои личные деньги в фр. фр. [французских франках] на покупку учебников и словарей и пересылку их мне.

с-к 5-го отд. ГУГБ Коротков. 3.XII.38 г.»

Ну не чудак ли? В багаже — одни книги, даже личную валюту не истратил до конца, просит на них накупить ему еще словарей и учебников, словно мало ему тех, что в Париже остались. Действительно, чудак. Но странную просьбу уважили. Даже разрешили скидку за пересылку чемодана.

На своей первой встрече на Лубянке с новобранцами ИНО (так по старой памяти продолжали называть разведку) Берия разыграл фарс, который должен был стать серьезным предупреждением для сотрудников, у которых и так шла голова кругом после двух подряд кровавых «чисток».

О том, как проводилось приобщение новичков к разведке, рассказал спустя десятилетия генерал-лейтенант Виталий Павлов:

«К назначенному сроку в приемной собрались начальники отделений, почти все сплошь молодые люди. Естественно, они гадали, о чем будет говорить нарком.

Среди «необстреленной» молодежи, волею судьбы попавшей в верхи разведки, выделялась группа примерно из полутора десятка сотрудников более старшего возраста. Они вели себя сдержанно, не переговаривались, не крутили во все стороны головами…

Наконец нас пригласили в кабинет наркома. Это было большое, отделанное красным деревом помещение, вдоль стен которого стояли мягкие кожаные кресла. На возвышении располагался огромный письменный стол на резных ножках, покрытый синим сукном. Мы расселись в креслах…

Вдруг позади стола бесшумно открылась небольшая дверь, которую я принял было за дверцу стенного шкафа, и вышел человек в пенсне, знакомый нам по портретам. Это был Берия. Его сопровождал помощник с папкой в руках. Не поздоровавшись, нарком сразу приступил к делу. Взяв у помощника список, он стал называть по очереди фамилии сотрудников, которые сидели перед ним. Слова его раздавались в гробовой тишине громко и отчетливо, как щелчки бича:

— Зарубин!

Один из сидевших перед столом встал и принял стойку «смирно».

— Расскажи, — продолжал чеканить нарком, — как тебя завербовала немецкая разведка? Как ты предавал Родину?

Волнуясь, но тем не менее твердо и искренне один из самых опытных нелегалов дал ответ, смысл которого состоял в том, что он никого и ничего не предавал, а честно выполнял задания руководства. На это прозвучало угрожающе равнодушное:

— Садись! Разберемся в твоем деле.

Затем были названы фамилии Короткова, Журавлева[39], Ахмерова и других старослужащих разведки, отозванных с зарубежных постов. Унизительный допрос продолжался в том же духе с незначительными вариациями. Мы услышали, что среди сидящих в кабинете были английские, американские, французские, немецкие, японские, итальянские, польские и еще, Бог знает, какие шпионы. Но все, подвергнувшиеся словесной пытке, следуя примеру Василия Михайловича Зарубина, держались стойко. Уверенно, с чувством глубокой внутренней правоты отвечал Александр Михайлович Коротков, под руководством которого я прослужил в дальнейшем несколько лет в нелегальном управлении. Спокойно, с большим достоинством вел себя Исхак Абдулович Ахмеров и другие наши старшие коллеги.

Совещание, если его можно так назвать — оно было похоже на экзекуцию, — закончилось внезапно, как и началось. Дойдя до конца списка и пообещав опрошенным «скорую разборку», Берия встал и, опять не говоря ни слова, исчез за дверью. Его помощник предложил нам разойтись.

Никаких дополнительных разъяснений к увиденному и услышанному не последовало. Мы были ошеломлены. Просто не верилось, что все это произошло наяву. Для чего было разыгрывать это действо? Почему Берия решил подвергнуть опытных разведчиков такой «публичной казни»? Для их устрашения?

Мы терялись в догадках, но в конце концов склонились к тому, что эта демонстрация была задумана, чтобы преподать урок нам, молодым: будьте, мол, послушным инструментом в руках руководства НКВД и не думайте, что пребывание за границей укроет кого-либо от недреманного ока Центра».

Далее произошло нечто невероятное: трех часов разведки — Василия Зарубина, Исхака Ахмерова и Михаила Григорьева назначили к двадцатипятилетнему Виталию Павлову, ни разу в жизни не выезжавшему за границу… стажерами!

«Но приказ есть приказ, — продолжает Павлов. — Я попросил всех троих пройти ко мне, чтобы обсудить положение. У меня хватило ума, чтобы сообразить: никакой я для них не руководитель. Так честно им и признался. Конечно, для видимости надо будет соблюдать субординацию: на Лубянке было немало глаз и ушей, и кто-нибудь обязательно сообщил бы начальству, если бы я не выполнил указания. Я сказал, что не собираюсь руководить ими, а хочу набраться у них разведывательного ума-разума».

В конечном итоге все утряслось. Почти все. Сама обстановка вынудила Берию вернуть немногих уцелевших профессионалов на ответственную работу за рубежом. Так и произошло, скажем, с теми же Зарубиным и Ахмеровым. Павел Журавлев удержался в должности начальника немецкого отделения разведки.

Тот грубый, даже хамский ледяной душ, которым новый нарком окатил вызванных к нему, незаслуженное понижение в должности, сделанное на людях, было на самом деле зловещей игрой, спектаклем, своего рода проверкой на лояльность. Новый нарком сразу дал понять личному составу разведки, кто теперь хозяин на Лубянке. Но фарс в любой момент мог обернуться и трагедией. Вот это даже самые тугоумные поняли должным образом.

Автор намеренно подчеркнул, что утряслось почти все… Потому что единственный, прилюдно вызванный «на ковер» — Александр Коротков был не понижен в должности (по штатному расписанию он числился старшим оперуполномоченным), или звании, а вообще уволен из системы органов государственной безопасности.

Трудно сказать сегодня, чем он тогда не угодил наркому, который до того его и в глаза не видел. Его достойное выступление в свою защиту было не более резким, чем таковое, скажем, Зарубина или Ахмерова. Известно одно: даже в приступе ярости Берия никогда не позволял эмоциям брать верх над холодным рассудком. Вызывая «на ковер», он внимательно изучал дело каждого из них, а память у него была отменная. За душой Короткова с точки зрения наркома было одно «компрометирующее» обстоятельство: тот до осени 1936 года работал «в поле» под началом дезертировавшего недавно на Запад Орлова-Никольского — «Шведа». Одного этого хватало уже не для увольнения, но и расстрела помощника «предателя». Но на все, связанное с именем Орлова, было наложено строжайшее табу самим Сталиным. Словно и в помине такого сотрудника не существовало, и табу это просуществовало десятилетия, пережив девятерых руководителей органов государственной безопасности.

Однако, как поется в популярной песне: «Кто ищет, то всегда найдет». И нашли. Выяснилось, что на работу в ОГПУ девятнадцатилетнего Короткова приняли всего-то навсего лифтовым хозяйственного управления — по рекомендации Вениамина Герсона, некогда помощника управляющего делами ОГПУ и одновременно личного секретаря вначале Дзержинского (это в расчет не принималось), а затем Ягоды (это уже было «преступлением»). В то время майор госбезопасности Герсон был изобличен как «враг народа» и арестован[40].

Обвинение в адрес Короткова было совершенно абсурдным. В числе тогдашних сотрудников НКВД не числилось, пожалуй, ни одного, кто в той или иной степени не был бы связан с «установленным врагом народа» из числа своих бывших начальников и сослуживцев. Даже только что зачисленные в кадры новобранцы — одни были рекомендованы в НКВД «изобличенными» секретарями райкомов партии, другие — учились у арестованных и расстрелянных преподавателей специальных школ.

Как бы то ни было, но Коротков был из разведки изгнан. Так же стремительно, как в нее и вознесся. А дальше произошло неслыханное.

Как правило, сотрудники НКВД, уволенные со службы до наступления пенсионного возраста (таковых почти что и не было), старались как можно быстрее уйти в тень, устроиться на какую-нибудь неприметную должность, а если имелась возможность, то вообще покинуть Москву. Подальше от греха. Знали, что часто за такими уволенными месяца через три-четыре ночью «приходили в сапогах».

Коротков поступил с точностью наоборот. Некоторые друзья и близкие посчитали даже, что он просто сошел с ума. Он обжаловал решение наркома в письме на имя того же самого наркома! Не только отверг все, как ему казалось, возможные мотивы увольнения, но по сути (по форме, разумеется, вежливо) потребовал восстановить на службе в разведке.

О степени изумления Берии можно только догадываться.

Почему Коротков решился на такой шаг, если, конечно, отбросить версию о кратковременном умопомешательстве? Люди, знавшие Александра Михайловича, отмечали в числе его достоинств (недостатков тоже хватало) личную смелость, прямоту, решительность, силу воли. Это все хорошо. Но при этом, по мнению автора, упускается одно чрезвычайно важное, опять же по его мнению, обстоятельство (возможно, это суждение кому-то покажется и спорным). А именно: за годы работы на Западе у Короткова выработалась свойственная европейцам и почти тогда неведомая советским людям независимость суждений и поведения. Да и сама работа нелегала, оторванного от «аппарата» с его иерархией, каждодневными указаниями, распоряжениями, «втыками» бесчисленного начальства, способствует выработке у разведчика таких качеств, как самостоятельность, умение без подсказок принимать решения, готовность в любой момент при надобности идти на риск.

Приводим это письмо, о котором (слухами земля полнится!) долгие годы в НКВД ходили легенды. Кое-кто даже вообще сомневался в его существовании: «Такого не может быть, потому что не может быть никогда)».

«Народному Комиссару Внутренних Дел Союза ССР

т. Берия


Короткова А. М.

быв. с-ка 5-го отд. Г.У.Г.Б. НКВД.

8.1.1939 г. мне было объявлено об моем увольнении из органов. Так как в течение десятилетней работы в органах я старался все свои силы и знания отдавать на пользу нашей партии, не чувствую за собой какой-либо вины перед партией и не был чем-либо замаран на чекистской и общественной работе, думаю, что не заслужил этого увольнения.

В органах я начал работать в 1928 г. лифтовым, год проработал делопроизводителем в 5 от. ГУГБ, а в 1930 г. был назначен пом. уполномоченного.

В 1933 г. был послан во Францию в подполье, выполнял там задания резидента по слежке за сотрудниками французского военного министерства и установлению их адресов, работал с двумя агентами.

В 1936 г. был вновь послан за границу — в Германию для работы по технической разведке и думаю, что несмотря на весьма тяжелые условия работы, мне удалось кое-что сделать полезного для партии и родины, и доказательства этому можно найти в делах 5-го отдела.

В декабре 1937 г. мне было предложено выехать в подполье во Францию для руководства группой, созданной для ликвидации ряда предателей, оставшихся за границей.

В марте 1938 г. моя группа ликвидировала «Жулика» в июле «Кустаря» и я руководил непосредственным выполнением операций и выполнял самую черную, неприятную и опасную работу.

Я считал, что шел на полезное для партии дело и потому ни минуты не колебался подвергнуть себя риску поплатиться за это каторгой или виселицей. А то, что это, в случае провала, было бы именно так, у меня есть все основания думать, т. к. хотя я вероятно и продавался разоблаченными ныне врагами народа, сам однако не продавался, и у меня не было ни намерений, ни желаний, ни причин для этого.

За границей я в общей сложности пробыл 4 года, из них 2 1/2 года в подполье. Находясь за границей, изучил в совершенстве немецкий язык и неплохо французский. Изучил также и некоторые страны, в которых бывал, обычаи и нравы их народов.

Ехал за границу только из-за желания принести своей работой там пользу и думаю, что не один знающий меня человек может подтвердить, что я не барахольщик, и что меня не прельщало заграничное житье.

По общественной линии я неоднократно избирался секретарем комсомольской организации отдела или работал с пионерами и неплохо показал себя на работе.

Что касается моей жены, то несмотря на наличие у нее родственников за границей, на ее долгое проживание там, несмотря на компрометирующие материалы против ее умершего в 1936 г. отца, я полностью уверен в ее преданности партии и могу нести за нее любую ответственность. К тому же она неплохо показала себя как работница в отделе и в комсомольской организации.

Я отлично понимаю необходимость профилактических мер, но поскольку проводится индивидуальный подход, то выходит, что я заслужил такого недоверия, которое обусловливает мое увольнение из органов. В то же время я не знаю за собой проступков, могущих быть причиной отнятия у меня чести работать в органах. Очутиться в таком положении беспредельно тяжело и обидно.

Прошу Вас пересмотреть решение о моем увольнении.

Коротков. 9.I.1939 г.»

«Ну и что тут особенного?» — может спросить, пожав плечами, иной читатель, смутно представляющий себе реалии тех лет. Особенного, как раз, много (не говоря уже, повторяю, о самом факте подачи такого письма).

Прежде всего, легко заметить, что в достаточно пространном письме ни разу не упоминается Сталин. Ни единого шаманского заклинания с вплетением имени вождя. А между тем о существовании чекиста Короткова Сталин знал. Дело в том, что, как правило, вождь, читая спецсообщения НКВД, никогда не интересовался фамилиями оперработников или источниками информации. Мог спросить только о степени надежности представленных данных. Но он почти всегда знал, кому поручена ликвидация той или иной враждебной ему фигуры хотя бы потому, что ни одна подобная операция не могла быть проведена без его прямого приказа. Всегда устного. Без следов на бумаге.

Коротков это прекрасно знал и потому поступил мудро, не упомянув фамилию «Самого».

Он лишь повторяет несколько раз о своей преданности партии и Родине. А это, согласитесь, совсем иное дело, чем заверение в преданности лично вождю. К слову сказать, для честного, искреннего коммуниста, а таких в ВКП(б) — КПСС всегда было большинство, преданность партии была синонимом преданности именно Отечеству и народу.

Далее. По тогдашним неписаным правилам, сотрудник любого ведомства, подвергнувшийся подобному избиению (если только дело не дошло до ареста), обязан был непременно признать свои ошибки и заблуждения, горько покаяться (желательно публично, или в печати), заверить руководство, собрание, коллектив, что теперь он все осознал, что готов искупить свою вину даже ценой собственной жизни, что просит посему доверить ему самое опасное задание, и он докажет…

Но ничего подобного в письме нет и в помине! Коротков ни в чем не раскаивается и никакой вины за собой не признает! Он с порога отвергает все обвинения в свой адрес, даже возможные ошибки и упущения (хотя, возможно, такие и были). Он просит — это вежливая форма требования — наркома пересмотреть свое решение, как незаслуженное и обидное. Более того, он отваживается взять под защиту и ответственность свою жену, хотя в ее биографии имелись такие компрометирующие факты, как некие прегрешения по партийной линии покойного отца, долгое пребывание за границей (пускай и подростком, с родителями).

Иной читатель снова недоуменно пожмет плечами: общеизвестно, дескать, что в адрес Сталина, Молотова, Калинина, того же Берии поступали десятки, если не сотни тысяч отчаянных писем, взывающих к справедливости и милосердию невинно репрессированных. Но то писали люди либо уже арестованные, либо осужденные, которым терять было нечего. Коротков же писал, пребывая на свободе. Ему бы радоваться, что легко отделался, и не высовываться… А он высунулся, говоря современным языком, подставился. И выиграл! Потому и поныне ветераны разведки и контрразведки, до которых докатилась спустя много лет та давняя история, только покачивают недоуменно седыми головами. Надо же…

Тут следует учесть некоторые моменты. До последнего времени о Лаврентии Берии писали исключительно в черных тонах. Ему отказывали даже в его сильных качествах, не связанных впрямую с моральным обликом, цинизмом, жестокостью, равнодушием к людским судьбам и тому подобным. Между тем, Берия был гораздо умнее своих предшественников Ягоды и, тем более, Ежова (признаем, что и преемников тоже), обладал сильной волей, недюжинными организаторскими способностями (последнее особенно ярко проявилось позднее, когда он руководил «атомными делами»), умел быстро ориентироваться в обстановке, схватывать суть проблемы и принимать оптимальное решение. Причем, вполне самостоятельно, соблюдая, разумеется, должный пиетет по отношению к Сталину. Этого качества были начисто лишены почти все тогдашние, оставшиеся в живых сподвижники вождя. Наконец, Берия был профессионалом-чекистом, прекрасно разбирался в тонкостях и разведывательной, и контрразведывательной работы.

Получив письмо Короткова, нарком не отбросил его в корзинку для бумаг, не вернул помощнику с указанием похоронить в архиве, а оставил до поры до времени у себя. Спешить ему было некуда и незачем.

Какой-то рядовой, в сущности, сотрудник, никогда не имевший связей ни с какой оппозицией, уже с опытом работы за рубежом и с легальных, и с нелегальных позиций, успешно проверенный при выполнении и весьма деликатного свойства заданий, ему, наркому, угрожать своим существованием, конечно, не мог. А квалифицированных работников в разведке, тем более, пригодных для использования по набиравшей все большее значение немецкой линии, не хватало катастрофически.

Надо сказать, что в людях Берия разбирался. И вел себя с подчиненными по-хамски не потому, что был хамом от рождения, а лишь в тех случаях, когда считал это для себя по каким-то соображениям выгодным. А в нейтральной обстановке разговаривал с рядовыми сотрудниками достаточно вежливо, порой даже любезно.

Письмо Короткова лежало в сейфе, или письменном столе наркома, в ожидании его окончательного решения, около года…

А пока что есть смысл и время рассказать о ситуации в НКВД, сложившейся спустя несколько месяцев после прихода Берии, а также о некоторых его ближайших сотрудниках. Новый нарком привел свою команду.

Как уже было сказано ранее, первым заместителем наркома и начальником ГУГБ стал Всеволод Меркулов, личность, безусловно, неординарная. Меркулов много лет — почти четверть века — работал вместе с Берией на Кавказе в чекистских и партийных органах. Берии он был обязан своей карьерой и переводом в Москву.

Несомненно, на его совести тоже, как у большинства видных чекистов той поры, много темного. Он должен был приспосабливаться к системе, поднявшей его столь высоко. Но в отличие от многих сослуживцев делал это не только для того, чтобы уцелеть в безжалостной сталинской мясорубке, но и чтобы иметь возможность добросовестно выполнять свой профессиональный долг. Не будучи жестоким по природе, он, увы, безропотно выполнял все бесчеловечные приказы, которые получал «сверху», но собственной инициативы при этом никогда не проявлял. Будучи военным человеком и дисциплинированным коммунистом, Меркулов даже и не помышлял о том, что волей-неволей порой творит беззаконие. Человеку, задумавшемуся об этом хоть на секунду, не осталось бы ничего иного, как незамедлительно пустить себе пулю в висок. Возможно, Меркулов успокаивал свою совесть тем, что старался как можно лучше бороться с реальными врагами советского государства.

В отличие от других фигур бериевской команды, Меркулов был хорошо образован, обладал манерами воспитанного человека. Он прекрасно фотографировал и снимал любительские фильмы на узкопленочную кинокамеру. Тяготел к сочинительству и даже писал пьесы. Одна из них — «Инженер Сергеев» — была поставлена на сцене прославленного московского академического Малого театра. Когда Берия узнал, что автор пьесы, как значилось на афише, некий Всеволод Рок, на самом деле его собственный заместитель Всеволод Меркулов, то задал драматургу-любителю изрядную трепку…

У Меркулова было одно ценное качество: он никогда не спорил с наивысшим начальством — Сталиным (перед Берией он мог защищать свою точку зрения по конкретным вопросам), но, получив приказ, относящийся к чистой сфере разведки или контрразведки, позволял намеком ее руководителям поступать так, как они считают нужным в интересах дела. Более того, никогда не подставлял под удар своих подчиненных, хотя, если нажим был очень уж силен, открыто и не брал, вроде бы, под свою защиту. Во всяком случае, за все годы пребывания его на посту начальника ГУГБ НКВД и наркома НКГБ вплоть до 1946 года, никто из его сотрудников не был репрессирован.

Очередной разгром органов госбезопасности, изгнание из нее настоящих профессионалов, много сделавших для страны в период Великой Отечественной войны, начался именно после 1946 года, когда Сталин поставил во главе Министерства госбезопасности бывшего начальника уже ликвидированной «СМЕРШ» Виктора Абакумова.

Меркулов уважительно относился к подчиненным, считался с их интересами. Так, когда он узнал, что Герой Советского Союза полковник Дмитрий Медведев пишет книгу о действиях своего отряда «Победители» (в составе которого воевал легендарный Николай Кузнецов), то разрешил ему уходить домой пораньше и освободил от ночных и воскресных дежурств. Точно так же он поддержал Михаила Маклерского, когда тот приступил к написанию сценария популярнейшего в свое время фильма «Подвиг разведчика» с Павлом Кадочниковым в роли разведчика майора Федотова.

Одним из самых влиятельных лиц в НКВД стал Богдан Кобулов, возможно, самая мрачная фигура в бериевском окружении. Кобулов был армянином из наиболее криминогенного района старого Тифлиса — окрестностей Авлабарского базара и сохранил все ухватки его обитателей. Он был чудовищно толст, настолько, что столяры-краснодеревщики изготовили для него особый письменный стол — с полукруглым вырезом для огромного брюха. Кроме толщины, Кобулов отличался неожиданно острым, цепким умом, жестокостью и коварством. Позднее Богдан Кобулов возглавил самостоятельно Главное экономическое управление (ГЭУ), в котором имелась собственная следственная часть, начальником которой стал печально известный впоследствии майор госбезопасности Павел Мешик.

Неотступной тенью за Богданом Кобуловым следовал его младший брат Амаяк — красивый, внешне даже обаятельный, отличавшийся от брата не только стройностью фигуры, но и полным отсутствием каких-либо способностей. По сравнению со многими другими ответственными сотрудниками, Амаяк считался человеком образованным: он закончил пять классов средней школы и курсы счетоводов. Этого оказалось достаточным, чтобы назначить его первым замнаркома НКВД Украины, а затем и резидентом в Берлин!

Начальником важного Главного транспортного управления (ГТУ) Берия сделал также своего давнего сослуживца Соломона Мильштейна.

Начальником второго по значению областного управления НКВД — Ленинградского поехал Сергей Гоглидзе, наркомом НКВД Белоруссии в Минск — Лаврентий Цанава.

Начальником 5-го отдела ГУГБ (что уже прямо касалось Короткова и его коллег) Берия, как уже говорилось ранее, сделал некоего Владимира Деканозова — толстого коротышку, с круглой лысой головой, с вечно брезгливым выражением лица. Деканозов ровно ничего не смыслил ни в разведке, ни в контрразведке, хотя прослужил в органах много лет. Зато изрядно поднаторел в неусыпной борьбе с «врагами народа».

По счастью, в должности начальника разведки Деканозов пробыл недолго. В 1939 году был смещен с поста наркома иностранных дел СССР Максим Литвинов, известный своей приверженностью к идее коллективной безопасности в Европе, как единственной возможности противостоять гитлеровской агрессии. Наркомом иностранных дел был назначен по совместительству глава Советского правительства Вячеслав Молотов. Сталин и Молотов совместно решили «укрепить» Наркоминдел, то есть беспощадно изгнать оттуда всех сотрудников, в том числе полпредов, разделяющих позицию Литвинова или даже просто подозреваемых в этом. С этой целью в НКИД на пост заместителя наркома был откомандирован… Деканозов. Видимо, в инстанциях решили, что после кратковременного пребывания на посту руководителя внешней разведки, Деканозов стал крупным специалистом и в сфере внешней политики[41].

В результате бурной деятельности Деканозова в Наркоминделе, его центральный аппарат и кадры советских представительств за рубежом подверглись второму за последние годы жестокому разгрому.

После ухода Деканозова в НКИД Берия сделал, как показало время, безошибочный выбор, назначив на должность начальника разведки Павла Фитина.

Павлу Михайловичу было тогда всего тридцать два года. До направления по партийной разнарядке на учебу в Центральную школу НКВД и курсы при Школе особого назначения он, инженер-агроном по гражданскому образованию, был заместителем главного редактора сельскохозяйственного издательства. Талантливый, эрудированный человек, Фитин, возможно, оказался лучшим начальником внешней разведки после легендарного Артузова. Его заместителем стал тоже молодой, но уже признанный ас разведки Павел Судоплатов, обладавший опытом нелегальной работы за рубежом. Это он, Судоплатов, совсем недавно уничтожил в Роттердаме главаря Организации украинских националистов (ОУН), преемника Симона Петлюры Евгена Коновальца, а сейчас по устному приказу, полученному в присутствии Берии лично от Сталина, готовил совместно с Леонидом Эйтингоном операцию «Утка» по ликвидации в Мексике Льва Троцкого.

Берия переговорил с Фитиным о Короткове. Тот, на основании изученных документов, а также бесед с сотрудниками, знавшими Александра лично, дал ему положительную характеристику. На самом деле нарком уже принял для себя решение восстановить дерзкого сотрудника. Но этим разговором с начальником разведки он как бы возлагал на того ответственность за Короткова в дальнейшем. Таковы уж были правила игры. Фитин их прекрасно знал, но при всей своей внешней скромности и обходительности, был человеком твердых убеждений, ответственности не боялся, равно как и высказывать собственное мнение.

А дальше происходит нечто совершенно уж фантастическое. В конце 1939 года «штрафника» Короткова на два месяца направляют в… загранкомандировку в качестве «дипкурьера» центрального аппарата НКИД. А именно — в Данию и Норвегию. И почему-то никто в руководстве не опасается, что он станет «невозвращенцем», хотя бы из-за обиды.

Чем занимался Коротков в названных странах, неизвестно. Часть документов не сохранилась, часть и по сей день не подлежит оглашению.

Но кое-какие выводы из самого факта поездки, для нас существенные, сделать все же можно:

1. В эти самые месяцы как раз началась и развернулась злополучная советско-финляндская «Зимняя война». А эти государства — соседи Финляндии, близкие ей не только по географии, но и по «скандинавскому духу». Значит, командировка Короткова как-то связана с войной.

2. Всего через полгода и Дания, и Норвегия были оккупированы Германией и, возможно, кое-какая информация, пускай и смутная, об их планах Гитлера просочилась наружу, что не могло не насторожить советскую разведку.

3. Задание, полученное Коротковым, можно с уверенностью утверждать, было важным. Иначе руководство наркомата не пошло бы на такой риск — посылать за кордон «неблагополучного» сотрудника, поскольку никого другого, по причинам много раз уже отмеченным, под рукой просто не имелось.

4. С заданием Коротков справился успешно. Иначе по возвращении он не был бы повышен в должности: стал заместителем начальника 1-го отделения 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР. Говоря современным языком, его полностью «реабилитировали», в итоге, в его послужном отсутствует почти годичный перерыв. Весь 1939 год Коротков проходит по анкетам как оперуполномоченный и старший оперуполномоченный названного отдела. Более того (и это весьма существенно), в конце 1939 года он был переведен из кандидатов в члены ВКП(б).

У Александра хватило здравого рассудка никогда и никому не рассказывать о письме, направленном наркому. Это было опасно. По-настоящему опасно.

Коротков уже кое-что понимал в аппаратных играх. Особенно опасных, когда они разыгрываются в аппарате НКВД, а весовые категории участников далеко не равны. В конце концов, ему нет дела, какими мотивами руководствовался нарком, изменив свое решение. Важно, что это произошло. Лучшее, что он теперь может делать, — это работать, просто добросовестно работать и делать вид, что ничего особенного не случилось…


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка