Сильвэн ренер "трагедия мэрилин монро"



Сторінка9/14
Дата конвертації15.04.2016
Розмір2.35 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

* * *

Развод состоялся 7 октября 1954 года. Мэрилин Монро была в черном шелковом вечернем платье с глубоким вырезом. Джо Ди Маджио сопровождал управляющий его рестораном в Сан-Франциско. Покидая мирового судью в Санта Моника, Джо заявил осаждавшим его журналистам, что намерен уехать, чтобы заниматься своим давно запущенным садом, и удалился в своем траурном кадиллаке. Что до Мэрилин, то она, тоже в кадиллаке, вернулась к себе переодеться.

Беспечные и циничные, шпионящие и равнодушные репортеры следовали за ней по пятам. Они ждали случая, чтобы взять ее под обстрел своими неизменными и пустыми вопросами.

Мэрилин натянула джинсы и распустила волосы.

Газетчики заметили, как она отшвырнула лежавшую на веранде забытую Ди Маджио спортивную сумку с клюшками для гольфа – все с позолоченными ручками. Потом зашагала по дворику, закрыв лицо руками и сотрясаясь от рыданий. Она плакала в опустевшем коттедже так же горько, как тогда, когда здесь был Джо, который мешал ей это делать. Она вновь повесила на стену портреты Авраама

Линкольна, Достоевского, Артура Миллера и Наташи Лайтес, которые однажды в порыве гнева Джо сорвал и запер на ключ в ящик. Он считал их всех своими соперниками.

Голливудские сплетники были вне себя от того, что не только не сумели предвидеть столь нашумевшего развода, но даже после разговора по телефону с Мэрилин неоднократно опровергали подобные слухи. Она их вводила в заблуждение, отвечая равнодушным голосом: «Джо играет дома в покер» или «Сегодня вечером мы ужинаем вдвоем при свечах, с хорошими французскими винами». Сплетники не могли простить подобного обмана.

Они организовали успех Мэрилин на страницах светской хроники; они могли тем же способом и уничтожить ее. Луэлла Парсонс, в частности, неоднократно хвалилась, что Мэрилин для нее все равно что родная дочь. Накануне развода она заверяла, что семейная размолвка между Монро и Ди Маджио – это слух, распространяемый злобствующими элементами и лишенный всякого основания. В доказательство она давала руку на отсечение. Поскольку рука была отсечена, она собиралась теперь нанести неблагодарной Мэрилин смертельный удар культей.

Светские ворожеи решили объединиться против «бездарной потаскухи», злоупотреблявшей своим положением в Голливуде. Журналисты продолжали наблюдать за домом 508 на Палмер-драйв. Адвокат, оформлявший развод, считался в Лос-Анджелесе специалистом по криминальным делам.

Кумушки начали судачить, что Мэрилин привлекла специалиста по преступлениям, связанным с наркотиками, не иначе как с целью раздуть даровую рекламу, какой оказалось для нее это событие. Поговаривали также, что фильм с участием Мэрилин Монро, который выходит на экраны, ничего собой не представляет. Какой еще неприличный трюк придумает она, чтобы удержаться на волне успеха?

Лишь один человек, казалось, радовался этому разводу – Наташа Лайтес. Каждому, кто ее расспрашивал, она отвечала: «Мне давно все это надоело! Из-за Джо стол превратился в ринг, а кровать – в больничную койку».

Впрочем, с этим разводом для Мэрилин почти ничто не изменилось. За девять месяцев, что она была замужем за Джо, он двести семнадцать ночей провел на первом этаже перед телевизором, а Мэрилин тем временем тщетно пыталась заснуть на втором в своей слишком широкой постели.

Спустя несколько дней журналисты, оцепившие коттедж в ожидании сенсационных событий, покинули свой наблюдательный пункт. Повредив розы, они набросали вокруг мирного гнездышка любви пустые бутылки и окурки. Кончился праздник для импровизированных туристов. Обивая пороги, копаясь в душах тех, кто приобрел известность, они обрушили на Мэрилин град вопросов, но так и не поняли главного. Не поняли, что Мэрилин наняла для развода адвоката-криминалиста, потому что испытывала чувство вины, выставляя себя напоказ ночью на Лексингтон-авеню, и Джо бросал ее как виновную...

За то, что она подняла юбку на тротуаре Нью-Йорка перед четырехтысячной публикой, она опять была осуждена на одиночество. Она начала уже отбывать свое наказание. Конечно, она и раньше систематически принимала снотворное, но все-таки, когда, лежа в постели, она звала Джо, тот прибегал, как верный пес.


* * *

Мэрилин снова сменила квартиру в надежде избавиться от своей меланхолии и душевного беспокойства. Но она просчиталась. Эти тягостные чувства не оставляли ее и в роскошном двухэтажном особняке на углу авеню Лонгпре и Харпер, близ Сансет-Стрип. Она расставила тут свои трудные для понимания книги, громоздкие сушилки и многочисленные флаконы.

Вечером она бродила по бульвару Сансет. Она снова заходила в «Швабадеро», заказывала, как когда-то, кефир. Перелистывала журналы. Но теперь на обложке было ее фото. Значит, она одержала победу. И все же ее одолевала смертельная тоска.

Фильм Уайлдера был закончен. В Лос-Анджелесе, как всегда, стояла жаркая погода. Птицы никогда не покидали здешних мест, и растительность не обновлялась. Приходилось выносить это нещадное солнце.

Желая отпраздновать завершение работы над фильмом, Фельдман из агентства, представлявшего интересы Мэрилин, устроил в ее честь вечер «У Романова». Пришли все боссы и звезды кино. Они принимали Мэрилин Монро как хорошенькую младшую сестру.

На сей раз она явилась без опоздания, благоразумно одетая, как молодая вдова, в черный тюль, без откровенного декольте. Она хотела походить на других женщин и изображала свеженькую, веселую американку.


* * *

После банкета «У Романова» Мэрилин зажила спокойно. Она бродила по улицам, паркам и дому так, словно, распростившись с прошлым, хотела лучше понять жизнь, прежде чем вернуться к ней снова. Она уже не торопилась поглощать еду, а ложась спать, не впадала в отчаяние от страха, что скоро рассвет. Она не снималась в фильме. Не расточала силы на ссоры с супругом, который каждый день просил ее позволить ему еще раз попытать счастья, то есть все начать сначала, – такая отсрочка неизменно оборачивалась против Мэрилин.

Она не желала больше такого брака, когда в муже видишь противника. Она открыла для себя удовольствие просто легко дышать, когда ни беспокойство, ни сожаления, ни сведение счетов и никакие другие раздражители не омрачают прилива радости.

Этот период раздумья, благотворного переучета сил. этот итог, предшествовавший вступлению в новую жизнь, это перемирие, заключенное где-то в глубине души с самым вредным в себе, длилось ровно пять недель – период между банкетом «У Романова», на который Мэрилин явилась без опоздания, не дав повода себя оговорить, и прибытием визитера из Нью-Йорка, посетившего ее 16 ноября 1954 года.

То был фотограф Милтон Грин. Он всегда носил с собой трубку, которая иногда начинала скрипеть у него в зубах, – это означало, что он задумался. На лице его дежурила своеобразная улыбка, скорее оскал. Это означало, что его, мол, не проведешь, он не поддастся на удочку и иену себе знает. Он был всегда болтливым, улыбающимся, деятельным.

Мэрилин познакомилась с Милтоном Грином ровно год назад. Он работал фотокорреспондентом в журнале «Лук». 17 ноября 1953 года в журнале были опубликованы сделанные им фотографии Мэрилин. С того дня Грин вообразил себя гением. Ему было тридцать два года. Он постоянно, словно пропуск, вынимал из карманов сделанные им фото – Мэрилин в толстом свитере с гитарой, прикрывающей живот, или Мэрилин в черном платье на черном фоне. Он не расставался в этими снимками, словно день, когда он их сделал, был днем рождения Мэрилин. Он утверждал, что именно он вознес ее. Прослышав о разводе Мэрилин с Джо Ди Маджио, он подскочил, как если бы он был соблазнителем-авантюристом, держащимся начеку, чтобы в надлежащий момент явиться за вожделенной добычей.

Но Милтон Грин не собирался соблазнять Мэрилин. У него были другие планы. Он видел в Мэрилин не женщину, а курицу, несущую золотые яйца. Отныне она должна нестись под его присмотром. Грин критиковал альбом «Немых фотографий» Мэрилин, но главное – разговаривал «гипнотизирующим интеллектуальным языком», которому актриса внимала с благоговением, так как ее привлекало все необычное. Для нее это был язык священный, язык избранных, дававший ей надежду разом перестать быть «несерьезной» и превратиться в «человека понимающего».

Год назад, когда тщеславный фотограф затягивал сеанс позирования только для того, чтобы подольше держать Мэрилин в своей власти, актриса пожаловалась ему на Занука, который упорно заставлял ее играть идиоток, выставляющих напоказ «ножки и все прочее». Милтон Грин, выдававший себя иногда за служителя чистого искусства, не пропустил этих слов мимо ушей. Он вскричал; «Вы настолько известны, что можете играть роли по своему выбору. Например, героинь Достоевского, без всяких там «розовых трико». Она восхищенно захлопала в ладоши, как маленький ребенок. Тогда Грин добавил, что все боссы кино похожи друг на друга, они ни в чем не разбираются и проворачивают большие дела по воле случая, а их «гуманность» сродни гуманности Луи Б. Майера из «Метро – Голдвин – Майер». Однажды к нему в кабинет вошел Роберт Тейлор и категорически потребовал повышения гонорара. Он вышел от Майера со слезами на глазах. «Вы своего добились?» – спросили Роберта Тейлора. «Нет, ничего не вышло, но он сказал, что хотел бы иметь такого сына, как я».

Грин сказал, что приехал для переговоров о задуманном им альбоме «звуковых» фотографий Мэрилин. Однако это был только предлог. На самом деле, когда Мэрилин приняла его, он без обиняков перешел к сути мучившей его проблемы, прибегнув к «психологическому воздействию».

– В чем вам предлагают сниматься в настоящий момент, Мэрилин?

– В «Бунгало для женщин»!

– Это история Мэми Стоуэр, потаскухи, жалкой неудачницы в Голливуде, разбогатевшей на Гавайях, где она продается американским солдатам? Неужели вы согласитесь сниматься в этом позорном фильме?

– Конечно, нет!.. Но им всегда удается меня уговорить... Понимаете, Милтон, кончается тем, что я соглашаюсь не из-за денег... а чтобы не одолела скука, чтобы не быть одной... И еще потому, что, говорят, работа – лучшее лекарство от ипохондрии... а поскольку ничего другого делать я не умею...

– Вы должны порвать с Голливудом, – сказал Милтон Грин. – Вы могли бы работать... не связывая себя с этими шакалами. Помните слова Гарри Кона, босса «Коламбии»: Кино не бизнес, а рэкет». Вы не должны участвовать в рэкете! Сейчас подходящий момент уйти... Сегодня вы еще фигура, понимаете?!

Грин вынул изо рта трубку и раскрыл свои карты. У него был наготове целый план. Речь шла не об альбоме звуковых фотографий кинозвезды, а о всем ее будущем – ясном, безупречном, огромном...

– Вы станете интеллектуалом в обществе таких же интеллектуалов, – сказал Грин.

Эта формулировка убедила Мэрилин, и он добился ее согласия. Наконец-то, добавил он, вы ощутите радость творчества. Продолжая играть бесцветных персонажей, похожих друг на друга, неинтересных, вы подписали бы свой смертный приговор. Занук и ему подобные – это торговцы пленкой, эксплуатирующие кинозвезд, а никакие не творцы и не знатоки человеческих душ.

Мэрилин смеялась и плакала.

– Человеческое достоинство, – сказал в заключении Грин, – обязывает нас жить в согласии с самими собой. Горе тем, кто идет на уступки из-за своего бессилия, по расчету или из-за отвращения. Они расплачиваются за эти уступки собственной плотью и кровью.

Мэрилин постепенно уступала этому словесному натиску, поддаваясь льстивым комплиментам ее уму. Пока Грин излагал свой проект, она уже начала рисовать себе шестиэтажное учреждение – сплошь из железобетона – «Монро продакшнз». Эра сиротки Джин Бэйкер заканчивалась. Ее фирма начнет как равная соперничать с другими, самыми крупными – «РКО», «Метро – Голдвин – Майер», «XX век – Фокс». Она не была больше одинокой женщиной в затруднительном положении. Она вся была поглощена той разумной, многосторонней, бурной деятельностью, которая закипит на шести этажах ее фирмы. Она уже не была просто Мэрилин. Она была президентом – генеральным директором административного совета «Монро инкорпорейтед». Она станет отдавать распоряжения подписывать чеки, выбирать, в каких фильмах ей сниматься... Она привлечет к работе самых крупных писателей, здравствующих и усопших. Она освоит наконец свою профессию, чтобы подняться до уровня Гарбо, а не оставаться фальсифицированной Монро.

– А что, если Занук, не согласится пересмотреть условия контракта?

– Что ж, – сказал Грин, – мы не будем сниматься три с половиной года, пока не истечет срок вашего контракта.

– Он, Занук, может принять такой вызов. Он-то продержится. А вот я?.. На что стану я жить это время, чем буду платить за квартиру? – спросила она прерывающимся голосом, с расширившимися от волнения глазами. – Чем я расплачусь за квартиру?

Грин просиял, – настал момент, когда он нанесет последний удар этой очаровательной, трагичной, наивной Мэрилин. Грин аккуратно положил трубку в пепельницу и наставительно сказал:

– Вы с полным доверием можете подписать бумаги, которые я подготовил. В одном из документов сказано, что я, Милтон Грин, обязуюсь обеспечивать ваше существование до истечения срока контракта, связывающего вас с «Фокс». Я обязуюсь оплачивать вашу квартиру, питание, туалеты и даже косметический кабинет.

Она расплакалась от радости в его братских объятиях. У нее было такое чувство, будто она вновь обрела – и очень скоро после бегства Ди Маджио – столь желанный семейный очаг.


* * *

Мэрилин начала все чаще выходить по вечерам в общество, она тащила за собой и Милтона Грина, бумаги которого она все еще не подписала, – он стал для нее верным рыцарем, будто она покорила не опытного дельца, а умного ухажера, для которого она была незаменимой.

Она одаривала чаевыми метрдотелей, швейцаров, посыльных, чтобы своими расшаркиваниями и улыбками они придавали ее жизни видимость значимости, в которую ей так хотелось верить. А по утрам ее слава ускользала от нее так же, как и деньги. Снова наступал день, который был для нее ненавистным, потому что днем никто ни на кого не обращает внимания, нет больше ни вина, ни музыки, ни руки, на которую можно опереться. При мерцающем свете зари ей случалось видеть нищего, обшаривающего мусорные ящики. Он листал раскопанный среди отбросов свежий номер журнала и гладил толстыми потрескавшимися пальцами женское фото.

Рестораны «Чирос», «Мокамбо», «Крещендо» закрывали свои двери. Короли ночи становились обездоленными днем. Каждому из них приходилось опять влезать в свою шкуру, возвращаться к стихийному бедствию – ко сну, обязанностям, еде – к жизни.

Грин, оставивший жену в Нью-Йорке, звонил ей в течение всей ночи, из каждого ресторана, чтобы успокоить ее, приглушить ревность, сообщить, что дело «зреет», что Мэрилин для него не женщина, а самая потрясающая статья дохода, о какой только можно мечтать. Он твердил, что каждая ночь, проведенная где-нибудь с Мэрилин, приближала их – миссис Грин и мистера Грина – к великому дню.

Тем временем «Веселый парад» вышел на экран, критики, авторы светской хроники и сплетники неистовствовали. Мэрилин открыто критиковали, ее обвиняли в вульгарности и неразборчивости, ее бедра, бюст, походка тоже вызывали упрек. Критиковали бессодержательность фильма, в котором она согласилась сниматься, безнравственность героини, в образ которой она перевоплотилась с такой легкостью.

Именно это и послужило толчком, заставившим Мэрилин принять решение выбрать бегство. Все они тысячу раз правы: она мерзкая, она должна спрятаться, сгинуть, она виновата, она должна искупить свою вину. Решение, с которым она не могла бы согласиться, рассуждая спокойно, было принято ею в состоянии душевного кризиса. Раз ее не любили, она не может больше любить себя. Ей не оставалось ничего иного, как тотчас же ухватиться за протянутую руку и слепо последовать туда, куда ее поведут, не раздумывая. Она подписала бумаги.

Милтон заехал за ней поздно вечером, чтобы не привлечь внимания. Как злоумышленники, добрались они до международного аэродрома в Лос-Анджелесе. Эту пару можно было принять за убегающих любовников – совращенная девушка, ступающая нетвердой походкой, молчаливый и взволнованный возлюбленный. «Итак, Мэрилин, вам предстоит одной свершить то, что в 1919 году, объединившись, сделали большие актеры, – избавиться от губительного влияния студий. Так Чарльз Чаплин, Мэри Пикфорд, Дуглас Фербэнкс и знаменитый режиссер Гриффит создали свою собственную кинокомпанию «Юнайтед артистс». Разве вы не поступаете так же, как они, в этом новом, 1955 году? Вы идете по стопам великих».

Мэрилин соглашалась со всеми его доводами, вздыхала, хныкала или заливалась смехом. Она надела черный парик, черное платье, черные очки. Она добровольно состарила себя. Она не ощущала больше своего тела, не ощущала ничего, кроме работы мозга.

– Я назовусь Зельдой Лихтенштейн, – неожиданно заявила она. И добавила: – Правда, так будет благоразумнее?

– Почему Зельдой?

– Зельдой звали жену Скотта Фицджеральда. В своем безумном воображении она создала себе крошечное королевство. Возвращаясь ночью домой, пьяная, она залезала на уличный фонарь, как мартышка, затерявшаяся в мире людей.

– А почему Лихтенштейн?

– Это самое маленькое государство в мире. И я тоже стану маленьким государством. Тогда мое имя будет хоть как-то оправдано.

В аэропорту Айлдуайлд, близ Нью-Йорка, их встретила торжествующая миссис Грин. Она прикидывалась школьницей-шалуньей, конский хвост, вздернутый носик, детское подпрыгивание при выражении восторга. На кудахтанье Мэрилин она отвечала своим кудахтаньем, но не таким же естественным, а заученным. Надо было приручить редкую птицу.

Грины улыбались так же блаженно и обезоруживающе, как и их семимесячный младенец Джош. Перед Мэрилин предстала картина безоблачного семейного счастья, о каком она так мечтала сама. Ничего, кроме очаровательного ребячества! Опьяненные жизнью родители казались такими же глупенькими, нетвердо стоящими на ногах, как и крошка Джош. Мэрилин в ее экзальтированном состоянии и в голову не приходило, что все это показное и притом временное. Грины еще не надели свои боевые доспехи.

На следующий день после «интеллектуального умыкания» Голливуд еще не знал, где скрывалась Мэрилин, но адвокаты, работавшие на Грина, уже начали закидывать удочку. Они заявили, что очень скоро в жизни Мэрилин произойдет метаморфоза, что в ее карьере совершается настоящий переворот, что ее не увидят больше в роли легкомысленной очаровательной простушки и она наконец вступит в ранг настоящей кинозвезды. Одно время даже опасались, как бы какой-то «подпольный» хирург-косметолог не уговорил Мэрилин сделать пластическую операцию, чтобы придать ее священному лицу другой вид. Но Мэрилин вверяла Гринам вовсе не лицо, она вверяла душу, открываясь им с полным доверием, жадно порываясь ко всему трио Гринов – чистенькому Милтону, его жене, прикидывающейся девочкой, и их малышу, прелести которого усердно подчеркивались, так как и он участвовал в операции шантажа и захвата звезды из чистого золота.

Грины упрятали Мэрилин на первом этаже в комнате для прислуги, где никому и в голову бы не пришло ее искать. Она открывала дверь только на условный стук. Мэрилин нравилась эта детская игра. Ее комната называлась очень странно – «сиреневой» – по цвету стен. Мэрилин чувствовала себя в этой приятной тюрьме превосходно. Она была покорным призраком, во всем слушавшимся своих хозяев.

Их дом находился близ Уэстона, в Коннектикуте, и, собственно говоря, представлял собой искусно перестроенный сарай. Когда собирались гости – друзья Грина, они и не подозревали, что Мэрилин Монро находилась здесь, в двух шагах от них. Во время их визитов, частых в уик-энд, Мэрилин, совершенно обессиленная, любезно – «для собственного блага» – позволяла просто-напросто запирать себя на ключ. И пока гости, оккупировав весь дом, смеялись, пили, веселились, Мэрилин должна была сидеть в сиреневой комнате, боясь пошевелиться, чтобы не обнаружить своего присутствия.

Милтон Грин пришел к убеждению, что, коль скоро всемирно известная актриса так легко подчинилась его безоговорочной власти, значит, богатство ему обеспечено, ведь он считал себя искушенным соблазнителем и одновременно опытным бизнесменом... Ему было и невдомек, что для бывшей приютской девочки из Соутелля решетки на окнах были лучше пустынного дома с распахнутыми настежь дверьми, где нет ни души.

Занук отказывался реагировать на исчезновение Мэрилин. Занука волновал только Занук. Сначала журналист, потом сценарист, не сумевший добиться признания, он наконец, движимый лишь собственным неистовством, в тридцать три года стал вице-президентом «Фокс». Он велел построить себе кабинет такой же, как у Джорджа Вашингтона, с восточной баней наверху, с акустикой, как в соборе, и потолком, разрисованным фресками, изображавшими его во время охоты на льва, носорога и слона. Он держал свои длинные сигары, словно скипетр, ежечасно обращающийся в пепел; где-то в глубине души он сожалел, что должен рекламировать других, а не собственную персону.
ЛАССО

Заточенная у Гринов, притворно заверявших ее в своей нежной привязанности, Мэрилин Монро, звезда международного класса, великая Мэрилин снова стала оторопелой и послушной сироткой, временно взятой на иждивение семьей, ищущей побочного дохода. Подобно тому как она в детстве, лишенная ласки, называла мамой и папой родителей-кормильцев, рискуя быть за это наказанной, так теперь она считала дорогих Гринов своей семьей: хозяйку дома – сестрой, хозяина – старшим братом, младенца Джоша – своим сыном.

Поцелуи, которыми Мэрилин осыпала Милтона, когда тот возвращался из Нью-Йорка, его ребенка и жену, эта последняя терпела с трудом. С Гринами все было так же, как с родителями-кормильцами близ Лос-Анджелеса двадцать лет назад. Грины тоже вскармливали Мэрилин искусственно и ожидали за это «возмещения», как поступали деклассированные безработные в 30-х годах, принимая в дом лишенного родителей ребенка. Ни те, ни другие не вкладывали в это души.

День представления настал. Адвокат Фрэнк Дилени, помогавший Милтону Грину юридически оформить его махинацию, разработал мизансцену возвращения Мэрилин на публичную арену. Он пригласил репортеров к себе на коктейль в нью-йоркскую квартиру на 64-й Ист-стрит. То было массовое нашествие любопытных. Дилени произнес речь, все время призывая присутствовавших набраться терпения. Он объявил, что сейчас перед ними предстанет новая Мэрилин. Увлекшись красноречием, новоиспеченный балаганный зазывала добавил, что новая Мэрилин навсегда отбросила тяжеловесную голливудскую мишуру, что отныне она отказывается воплощать фальшивые и вредные образы женщин, добывающих на жизнь своими прелестями. Мэрилин наконец освободилась от опостылевшего ей рабства. Она появится на сцене в полном расцвете своих сил и таланта.

Дилени медленно перешел на другое место, бархатный занавес в глубине комнаты зашуршал, и Мэрилин предстала глазам присутствующих. Мыслящая актриса, мечтающая о серьезных ролях? Нет, все та же, какой ее сформировал Голливуд! Великолепный зверек, выходящий из клетки. Она была затянута в платье из белого сатина. Никогда еще ее грудь не обрисовывалась так подчеркнуто и откровенно. Это было хорошо знакомое тело солдатской мадонны. Губы намалеваны экстравагантно, до неестественности. Волосы по-прежнему прекрасны – «платиновые». Пока взгляды присутствующих были прикованы к идолу толпы, Дилени продолжал декламировать: «Я объявляю вам, леди и джентльмены, о создании кинокомпании «Мэрилин Монро продакшнз», 51% акций – за мисс Монро, а остающиеся 49% – у мистера Милтона Грина». Мэрилин беспрестанно меняла позы и улыбалась, как бы давая ручательство за сделку, но не как бизнесмен, а как сексуальный символ. Она была спокойна. Она больше себе не принадлежала. Занук держал ее контрактом, а Грин держал в клетке. Ничего другого она не требовала.

После этой жалкой церемонии она возвратилась в сиреневую комнату, где пробыла до тех пор, пока Милтон Грин не разрешил ей совершить второй выход, не менее важный, чем первый, и тоже под его полным контролем. Мэрилин должна была участвовать в телепередаче с небезызвестным Эдвардом Морроу, который на глазах у миллионов телезрителей брал интервью у знаменитых людей. Он подвергал их допросу, приветливо жестикулируя, подмигивая, как сообщник, и вздымая руки вверх, будто защищался от двусмысленных посягательств. При особо каверзном вопросе он нацеливал сигару на сердце того или той, от кого ждал ответа.

Миссис и мистер Грин сопровождали Мэрилин, словно директор и директриса пансиона, давшие согласие продемонстрировать одного из своих питомцев-вундеркиндов, но не выпускающие его из-под контроля.

Интервью было рассчитано на четверть часа. Милтон Грин расположился на съемочной площадке, как хозяин. Он даровал Мэрилин американцам после ее и их длительного поста и требовал благоговейного отношения к себе, беспрекословного следования его советам и указаниям. С вдохновенным видом, перекатывая трубку с одного угла рта в другой, он руководил всем, подправлял освещение, определил место для Мэрилин, для себя и жены. Мэрилин, которую супруги Грин вели с двух сторон под руку, казалась вялой, апатичной. Она улыбалась, как фотомодель, какой была в начале своей карьеры, когда, обнажив коленки, позировала на обломке потерпевшего крушение корабля. Она сама стала теперь таким обломком. Она ждала указаний и старалась, едва шевелясь, сообразоваться с ними. Потом включили юпитеры, и передача началась. Милтон Грин, зажав в кулаке трубку, горячо представил себя адвокатом духа, выступающим против профессиональных растлителей. Мэрилин Монро, сказал он, читает Бальзака и упивается им. Затем миссис Милтон Грин, насмешливая и желчная, как всякая директриса пансиона, если она видит, что все взоры обращены на ее маленького питомца, без умолку трещала перед телекамерами, как будто поставив себе целью помешать Мэрилин обрести дар речи. С ямочками на щеках и искривленным ртом, Эми Грин выставляла себя напоказ, еще более тщеславная и наглая, чем ее супруг. Казалось, она хотела привлечь на свою сторону публику и доказать ей, как она ошибается, превознося национальную шлюху, а не ее – юную, очаровательную и остроумную молодую американскую мать.

Эми ядовито поносила Голливуд, словно это ее пригласили почетной гостьей Эдварда Морроу, а Мэрилин сопровождала ее с единственной целью подчеркнуть, до чего умна эта миссис Грин. Обезоруженная Мэрилин продолжала неестественно улыбаться. Все это было совершенно не похоже на выступление звезды. Можно было подумать, что она сама выставляла себя на публичный суд миллионов телезрителей. Голливудцы, хорошо знавшие Мэрилин, ее просто не узнавали. Она была такой покорной и вялой, какой никогда еще не представала ни перед одним режиссером. Судорожная улыбка искажала рот. Казалось, она выступала перед всем миром тяжелобольная.

После передачи, столь же отвратительной, сколь экстравагантной, прятать Мэрилин в сиреневой комнате уже не было оснований; ее можно было наконец демонстрировать гостям. И вот они собрались. Мэрилин предстала перед ними такой же оцепеневшей и жалкой, снедаемой страхом, какую они, горестно изумляясь, увидели на телеэкране. Гости Гринов были поражены нерешительностью, непоследовательностью в поведении знаменитой актрисы Эми Грин не переставала откровенно насмехаться над Мэрилин, ставить ей ловушки: «Ведь вы все прочли, вы помните эту книгу?» Мэрилин смущенной краснела, отрицательно качала головой. Эми Грин разоделась, навешала на себя драгоценностей, должно быть, желая принизить Мэрилин, одетую более скромно, доказать гостям, что настоящая звезда – это она, Эми. Она трещала без умолку. Быть может, ее задело поведение Милтона по отношению к Мэрилин – его притворно влюбленные взгляды и деланно почтительные жесты. Быть может, она подумала, что Милтон все же неравнодушен к Мэрилин, хотя тот поступал лишь как ловкий делец. Обманщики, дергая своих марионеток за ниточки, рано или поздно спутывают их и запутываются в них сами.

Эми начала обращаться с Мэрилин уже не так как с подругой, а как со служанкой. В присутствии гостей, пришедших ради Мэрилин, она отсылала ее готовить сандвичи и кофе. Гости с изумлением смотрели, как Мэрилин покорно покидала комнату и возвращалась с подносом, не только не смущенная, а, наоборот, довольная скромным местом, которое ей теперь отвели, и тем, что больше не требуется выказывать хозяевам излишнюю нежность.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка