Сильвэн ренер "трагедия мэрилин монро"



Сторінка8/14
Дата конвертації15.04.2016
Розмір2.35 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   14

* * *

Поступают телеграммы. Она их медленно распечатывает и роняет. Слава – лепестки увядшего цветка. Проявления дружбы подозрительны. Они всегда обращены к королям и королевам дня. Они одурманивают, как наркотик. Они лишены искренности, поэзии. Все объяснения в дружбе и любви фальшивы, в них подспудно затрагивается будущее «заинтересованных лип». Потом – телефонные звонки. Все желают победительнице счастья. Гример Снайдер, вертясь вокруг актрисы, невольно топчет телеграммы. Он не перестает улыбаться, как будто очаровательная Мэрилин – творение его кисточки. Его самодовольная улыбка отражает вполне определенный смысл: он радуется, как творец, швыряющий на землю безделушку из плоти и крови.

– Скажите, Снайдер, я только для забавы?

– Простите, мисс?

Он трясет огромной розовой пуховкой, рассыпая по плечам Мэрилин душистое облако пудры. Потом красит губы молодой женщины специальной помадой. Костюмерши с раболепной улыбкой разворачивают белое кружевное платье с серебряными блестками. Оно окаймлено светлым крепдешином.

Мэрилин с трудом поднимает свою неузнаваемую голову. Ей тяжело стоять на ногах. Из-под позолоченного пояса спускается нелепый шлейф белого бархата – пуповина, связывающая ее с голливудским, американским раем. Она натянула за локти длинные перчатки. Перекинула шлейф на левую руку. Шесть часов она просидела неподвижно, пока ей придавали парадный вид.

После этого Мэрилин, потащив за собой и журналистку, направилась к Нанелли Джонсону, сценаристу фильма. Журналистка не переставала докучать ей своими высокопарными, стандартными вопросами. Счастлива ли она? Думала ли она о каком-либо мужчине больше, чем о всех остальных? Мечтала ли о таком вечере, который ей предстоит? Чувствует ли она, наконец, что все ее желания исполнились, или у нее еще остался какой-то осадок от прошлых лет сиротства? «Но ведь я только для забавы, – спокойно говорит она и вполголоса добавляет: – Я нужна, чтобы возбуждать миллионы американских мужей».

Перед кинотеатром «Уилшир» движение транспорта приостановлено. Для проезда нужен специальный пропуск. Вокруг запретной зоны выстроен мощный полицейский кордон. Прожекторы, установленные на грузовиках, непрерывно вращаются. Они образуют в небе пучки лучей, как при воздушной тревоге в ожидании налета вражеских самолетов. Для встречи с сексуальным символом Америки пришлось создать обстановку военных лет.

А чтобы, к общему удовольствию, усилить еще больше это сходство, трибуны, построенные вокруг кинотеатра «Уилшир», заполнены толпами зрителей, крикливых и сосредоточенных, апатичных и жаждущих сенсаций. Полицейские кордоны отгораживают эти трибуны, предназначенные для любопытных, от кинотеатра и ведущей к нему аллеи. После объяснения о приближении черного кадиллака с драгоценной платиновой блондинкой слышатся возгласы экстаза, исступленные крики. Тысячи разинутых ртов скандируют имя Мэрилин. Мэрилин осторожно покидает кадиллак. Она близка к обмороку. Она движется, словно привидение, поддерживаемая с обеих сторон. Великие боссы, окружающие актрису, улыбаются за нее во весь рот – они лишены каких-либо комплексов.

От всего этого у нее появляется горький привкус во рту, какая-то пустота в голове. Ей кажется, что она достигла славы незаконным путем. Ведь она только демонстрировала свое тело – и ничего более. Она только выставляла себя напоказ тем, кто покупал билет в кино. У нее нет абсолютно никакого права называться актрисой! И боссы «Фокс» вдруг показались ей барменами, с притворным великодушием горячо рекомендующими клиентам девушку, которая может их развлечь.

В полночь она ускользнула от истерической суетни и вернулась на студию переодеться. Она таращила усталые глаза, чтобы не уснуть. Пальцы, которыми она так долго сжимала микрофон, свело, В ушах стучал скандируемый толпой призыв, с которым к ней обращались тысячу раз. Они заполучили ее, она им принадлежала.

На студии стояла тишина, в гримуборной пахло застывшим гримом. Тут не было ни души. Она заметила лестницу, тяжелые драпировки, уголок бара, бутылки с подкрашенной водой, элементы декораций, безжизненные, разбросанные там и сям. Она вдруг почувствовала и себя чем-то вроде бутафории, деталью того же бара или часовни.

Со щемящей сердце болью она сняла платье, сбросила «лодочки», отколола драгоценности. Все было возвращено на место. Вооруженные дежурные вахтеры проводили ее к машине. Почему они не оставили и ее на хранение здесь до момента, когда она потребуется снова?

Она очень быстро доехала до дома, ее пугала мысль, что она не сможет уснуть или что у нее отнимется левая рука, так она онемела. Едва переступив порог дома, она буквально бросилась к снотворным таблеткам. Она проглотила одну, две, целую горсть. Но от такой спешки они не успевали раствориться. Нембутал превратился у нее во рту в зеленоватое, клейкое месиво. Той ночью смерть, как студенистый кулак, пыталась пробить себе дорогу к ее сердцу, миновав преграду горла.

В паническом ужасе, шатаясь, она дотащилась до раковины, открыла рот, и ее вырвало зеленой слизистой массой.

Потом, открыв кран холодной воды, она не переставала плакать и плеваться, пока зеленая вода, которой ее рвало, постепенно не стала водой, такой же чистой водой, которая струится с чудесным журчанием в лесном ручейке.


СИРЕНЕВАЯ КОМНАТА

Мэрилин опять предстояло сниматься на лоне природы. Только теперь фоном была не Ниагара, а скалистые горы. На сей раз в фильме «Река, с которой не возвращаются» она снималась в джинсах и яркой кофточке. Приехав на пустынные песчаные равнины, где режиссер Отто Преминджер намеревался орудовать своей камерой со строительного крана, Мэрилин сразу почувствовала себя помолодевшей. Тут вокруг были сплошные пропасти, водопады, скалы, и это вытеснило из ее сознания мысль о таблетках, обеспечивающих ей опасный сон.

Расхаживая враскачку и насвистывая, Мэрилин искала, чем бы развлечься в этом рае из воды, неба и гор. Она с подчеркнутой любезностью здоровалась со всеми подряд. Она завязала на шее маленький шелковый платочек. Она позаботилась о том, чтобы ее комната в отеле, в шестидесяти километрах от места съемок, была вызывающе веселой. Слишком яркие краски ее одежды казались взрывом неестественного смеха.

Мэрилин играла с ребятишками, сновавшими по лагерю, где располагалась съемочная группа, искала, чем бы досадить Преминджеру, который обращался с ней, как со школьницей. На нее обрушивался порывистый ветер. Над головой трещали сучья. А внизу шумела бурная горная река. Эта стихия рождала в ней умиротворение. У нее не было ни малейшего желания висеть на телефоне и приглашать спасительных друзей, друзей сомнительных или ленивых.

Между тем Отто Преминджер проникся дикой ненавистью к Наташе Лайтес, которая взяла на себя функции посредничества между ним и кинозвездой и не давала Мэрилин выполнять его распоряжения. Мэрилин играла неубедительно, она еле двигалась перед объективом, пренебрегала указаниями режиссера, который не хотел считаться с ее прихотями, мигренями и желанием поразвлечься. При виде «этой наглой машинистки, возомнившей себя кинозвездой», Преминджера охватывала холодная злоба. Его настроение день ото дня ухудшалось от одного вида Мэрилин. Он только и делал, что снимал пейзажи, словно для того, чтобы преуменьшить, принизить, сделать совсем ничтожной роль человечка в джинсах.

Мэрилин торчала под тентом, устраивая заговоры с Наташей Лайтес, парикмахершей и гримером Снайдером. «Я хочу развлекаться», – заявляла она. Одолжив велосипед, она уезжала и приезжала, швыряла камешки в реку Атабаска и беззастенчиво нарушала все порядки. Поскольку здесь она не могла систематически опаздывать на съемки, надо было придумать что-нибудь другое. «Если ты будешь баловаться, – угрожала Глэдис маленькой Норме Джин, – придет папа и тебя накажет». Значит, нужно заболеть, потерпеть аварию, быть раненной, чтобы, поскольку нет родителей, сбежались на помощь те, кто вас любит, о вас печется.

Преминджер решил снять заход солнца на дальних снежных вершинах. Когда оно пряталось за горы, загоралось пламя, одна из вершин словно воспламенялась, другую обволакивала голубая дымка, и на ней сверкали, как драгоценные бриллианты, мириады снежинок. Лысый, коренастый, со сдержанной улыбкой, размашистыми жестами и громоподобным голосом Преминджер ждал момента божественного явления света. Целый день он репетировал с Мэрилин и Робертом Митчумом сцену, которую он хотел заснять на фоне этого великолепного заката. Рабочие, ассистенты, осветители – все ждали сигнала «Мотор!». Преминджер сжимал в кулаке люменометр, определяя силу света. Наконец все запылало. Воцарилась необыкновенная тишина.

Камера загудела.

Преминджер подал Мэрилин знак подойти к Митчуму. Но вместо того, чтобы послушаться этого безмолвного приказа, Мэрилин смотрела на режиссера затуманенным взглядом, оскалив зубы и не двигалась с места.

– В чем дело, Мэрилин? – почти беззвучно спросил режиссер.

– Мистер Преминджер, мне необходимо отлучиться... – И на глазах у всей группы она побежала к секвойям, за которыми были оборудованы туалеты. Преминджер побагровел, но смолчал. Он высказался лишь семь лет спустя, выступая по телевидению. Когда его спросили, хотел бы он еще раз снять фильм с Мэрилин, он ответил:

– Нет, если даже мне предложат миллион долларов.

Есть предел и тому, что человек может делать ради денег.
* * *

Одна из сцен снималась на плоту, уносимом течением. Митчум и Мэрилин удирали от индейцев. Мэрилин, наверняка желая лишний раз позлить Преминджера, упала в воду. Она ушиблась о выступ скалы. По диагнозу медсестры съемочной группы, а затем и врача, она порвала себе связки. У нее распухла лодыжка.

Джо Ди Маджио каждый вечер звонил из Сан-Франциско. Он не упускал ни одного случая спросить ее, не приняла ли она решение выйти за него замуж. Вечером того дня, когда произошел несчастный случай, услышав ее смущенный, взволнованный голос, он подумал, что все в порядке.

Рыдая, она сказала ему, что повредила ногу и наверняка будет хромать очень долго, возможно, всю жизнь. Еще она сказала, что Преминджер хотел ее погубить. Ди Маджио с трудом улавливал смысл слов, прерываемых стонами. При словах «серьезно пострадала» он заявил, что немедленно прилетит, что привезет ей лучшего доктора, какой только есть в округе.

Фильм был закончен – оставалось доснять в Голливуде несколько павильонных сцен. Врач наложил на ногу гипс, и Мэрилин, опираясь на руку Ди Маджио, отправилась в Сан-Франциско, словно ища передышки от преследующих ее злоключений.

Впервые она состарила компанию Ди Маджио перед телевизором. Временами с улицы врывались крики бродяг или пьяных матросов, с рыбацких лодок доносилось пение тенора-любителя. У итальянцев с потолка свисала оплетенная бутылка с вином; в китайском квартале – лакированный цыпленок. Некоторые итальянцы проводили отпуск на родине, китайцы же попадали на свою родину только после смерти, когда покойников перевозили тайком. Трамваи разного цвета позвякивали колокольчиками, продвигаясь сквозь толпы гуляющих, которые, казалось, впервые в этой моторизованной Америке захлестывали потоки машин.

Мэрилин любила Сан-Франциско, но этого было недостаточно, чтобы заставить ее выйти за Джо. Решиться на этот шаг ее заставило несчастье – смерть.

Во время ее визита утонул в заливе Бодега один из братьев Джо – рыбак, как и их отец. Его вытащили из воды в красной куртке, которую он носил только по воскресеньям, но в тот день надел в честь знаменитой гостьи.

Джо был убит горем. Его широкие ладони не успевали стирать со щек слезы. Даже его галстук горошком утратил от слез веселый вид и стал похож на мокрую тряпку. Мэрилин сделала утешительный вывод, что у Джо доброе сердце. Она давно уже искала мужчину с отзывчивым сердцем. Похороны брата и объявление о предстоящей женитьбе Джо состоялись на одной неделе.

Свадьба была назначена на 1 января 1954 года, но Мэрилин оттянула ее еще на две недели.

В сущности, сдержать обещание ее вынудила ссора с «Фокс». Ей предлагали роли, которые ее не устраивали. Наташа Лайтес подбивала ее ни на что не соглашаться без ее одобрения. Она больше чем когда-либо воображала себя «его серым преосвященством». Перед Рождеством Мэрилин хотели навязать музыкальный фильм «Дьяволица в розовом трико». Но Мэрилин утверждала, что ее унижает уже одно название фильма. Она решила также, что ставка в размере тысячи пятьсот долларов в неделю теперь для нее неприемлема.

Студия дважды отчисляла ее. Мэрилин находилась в Сан-Франциско и отказывалась даже разговаривать по телефону с «Фокс». Съемочная группа «Розового трико» тщетно ожидала прибытия героини фильма. Каждый день простоя обходился студии в двадцать пять тысяч долларов, но Мэрилин никак не соглашалась.

История учительницы, ставшей танцовщицей в притоне, была ей не по душе, роль девицы легкого поведения внушала ей отвращение. «Понимаете, – повторяла Мэрилин всем и каждому, – Занук затеял это специально назло мне. Учительница, которая доходит до того» что показывает ляжки... И все почему? Потому, что он знает, как я обожаю классиков!» «Но в конце концов, – возмущался Занук по другую сторону баррикады, – учительница или не учительница, что же еще, кроме этого, собирается Мэрилин показать своему зрителю?»

Джо Ди Маджио, вмешиваясь в спор, хотел разрешить его в свою пользу.

– Давай совершим свадебное путешествие в Японию.

– Можно поехать в Японию и не выходя замуж, – возражала Мэрилин.

– Чувство собственного достоинства не позволяет тебе сыграть девицу в розовом трико, а поехать со мной в такое долгое путешествие, не будучи моей женой, ты можешь!.. Да это было бы все равно, что разгуливать нагой на глазах у всей Америки, когда все следят за каждым твоим шагом, – глупость во сто крат большая, чем сыграть учительницу в розовом трико!

Наконец Мэрилин согласилась.

Услышав «да», Джо бросился к директору своего ресторана и поручил ему все устроить. Директор ресторана сел за телефон и поднял всех на ноги.

Джо волновался, как перед матчем. Теперь в его ресторане не будет отбоя от клиентов. Присутствие Мэрилин и известие о его женитьбе так увеличат спрос на эскалопы и кьянти, что все конкуренты взвоют.

Джо подарил невесте браслет, на котором висело золотое сердечко с выгравированным именем «Джо»
* * *

Мэрилин нервно позвякивала им.

Джо и Мэрилин вылетели самолетом из Сан-Франциско в Гонолулу. На аэродроме толпа окружила зал ожиданий, и Мэрилин испытала первое удовлетворение – все жаждали прикоснуться к ней. Несмотря на четырех полицейских, охранявших ее, людям удавалось дотянуться до нее, ее дергали за волосы так, что она расплакалась.

Новобрачные пересели в самолет, летевший на Токио. В аэропорту Мэрилин представился американский генерал и со всей серьезностью предложил ей посетить корейский фронт, чтобы поднять воинский дух солдат. Она посмотрела на Джо, тот пожал плечами. Медовый месяц мог обернуться месячником фронтовым. Кто бы мог подумать? Но намечался и еще один маршрут». Фанатичные поклонники Мэрилин в Токио, стремясь получить и свою долю блаженства, ни за что не желали отпустить кинозвезду, не обласкав ее своим вниманием и не возвеличив ее. Восхищенная, визгливая толпа запрудила улицы, отели, кабинеты – она всюду преследовала Мэрилин. Стоило ей показаться – и бешеные овации возникали, как вихрь.

Мэрилин убегала через служебные выходы. К чему прилагать столько усилий, добиваясь того, от чего впоследствии приходится спасаться бегством? Во время одной такой встречи где-то треснула стеклянная дверь. Мэрилин услышала стоны, увидела на тротуаре кровь. Ну а Джо довольствовался тем, что составлял часть ее свиты. Он либо придерживал двери, либо бросался их открывать, неприлично соперничая со швейцарами. Он еще не полностью усвоил мысль, что спальня Мэрилин – общественное место.

16 февраля Мэрилин прибыла самолетом в Сеул. Порывистый ветер развевал ее волосы и юбки. Ей тут же предложили одеться в форму американского солдата: кожаную куртку, брюки, бутсы. Вертолет взял направление на восточный фронт. Где-то назойливо гремели пушки. На земляной насыпи поставили эстраду. С одной стороны ее задрапировали парашютным шелком. Было холодно. Мэрилин переоделась в палатке. Сменив военное облачение на декольтированное вечернее платье, она вышла на эстраду. В ее ушах раскачивались огромные золотые серьги. Мэрилин простудилась. У нее был хриплый голос. Тысячи солдат ритмично хлопали в ладоши.

Мэрилин пела: «Меня кто-то любит» и «А ну-ка еще!». Она млела, приоткрыв рот. Американские парни жмурились и рьяно аплодировали. За два дня она выступила перед сотней тысяч мужчин.
* * *

По возвращении из Кореи Мэрилин Монро, теперь уже миссис Ди Маджио, поселилась в Сан-Франциско в двухэтажном доме квартала Маринас. Ди Маджио был доволен. Он стал мистером Мэрилин Монро, а это великолепная, небывалая реклама. Он был готов терпеть те маленькие неприятности, которые доставляла ему Мэрилин. Например, он ничего не находил на месте, Мэрилин всюду учиняла беспорядок, и ее даже нельзя было за это упрекнуть, в таком случае она поднимала страшный крик.

Джо Ди Маджио больше не был спортсменом, но он был по уши занят рестораном в Причале рыбаков, другим недвижимым имуществом и телепрограммами бейсбола. Он надеялся, что Мэрилин ради него оставит кино, у него было на что ее содержать. Он поручил своим родственникам окружить Мэрилин защитным кордоном. Для всего клана Ди Маджио, включая детей-малолеток, Мэрилин стала живым развлечением, игрушкой, которую подарил им дядя Джо. Дети этого клана и ребятишки всего квартала приходили к Мэрилин за автографами, которые служили предметом обмена в школьных дворах. Что касается ресторана Ди Маджио, то теперь в нем всегда было многолюдно. Люди рассчитывали позубоскалить и лишний раз, вне программы, увидеть Мэрилин.

Неожиданно, и именно в этот период, Ди Маджио заметил, что его Мэрилин была вовсе не той, которую он видел на страницах «Плейбоя». В этом журнале, созданном преподавателем университета Хью Хеффнером, помещалась где-нибудь в середине огромная фотография нагой девушки, сложенная втрое. На других страницах журнала эту же девушку показывали за ее обычным занятием – студентки, служащей или секретарши.

Фото Мэрилин и прежде часто появлялось на страницах «Плейбоя». Но с той поры она утратила инкогнито и стала своего рода национальной достопримечательностью, наподобие Ниагарского водопада, гейзера в Иеллоустоне, бойни Чикаго и «Золотых ворот» Сан-Франциско. Трудно шутить с женщиной, вызывающей всеобщую страсть.

Ди Маджио начал подкалывать ее и просто потому, что у него сдавали нервы и, быть может, с тайным намерением разбудить куколку из «Плейбоя».

Но у Мэрилин не было намерения стать для Ди Маджио куколкой – она хотела учить. За пределами съемочной площадки, где ее уже не гипнотизировали объективы кинокамеры, ум значил для нее больше, чем тело. Она ощущала себя учительницей в точном значении слова, и, конечно, ей было ни к чему розовое трико – ее костюм в некоторых фильмах. Она была столь наивна, что намеревалась приобщить мужа к литературе, и уже на следующий же день после свадьбы заставила беднягу читать классиков.

Ди Маджио это было не по душе, и кончилось тем, что он порвал несколько книг. Она обозвала его иконоборцем и еретиком. После свадьбы Мэрилин подарила Джо брелок с выгравированными на нем словами Сент-Экзюпери: «Видеть можно только сердцем...» Джо рассердился. Он сказал: «И зачем нужно было портить вещь этой надписью?»

Мэрилин стала спать с Ди Маджио в разных комнатах. Он ночевал этажом ниже, когда Мэрилин была особенно не в духе, проводил ночь на диване в своем ресторане. Два живых аттракциона Америки – сексуальный символ и чемпион по бейсболу – избегали общения. Так продолжалось до тех пор, пока Мэрилин не выдерживала и ей было необходимо вновь почувствовать хоть немного человеческого тепла в том холодном мире, в котором она жила. Ведь в ее жизни не было иного тепла, кроме того, что исходило от юпитеров при съемках.
* * *

В мае 1954 года Мэрилин вернулась «на круги своя» в Лос-Анджелес. Ей сразу же предложили фильм «Веселый парад» – музыкальную комедию из закулисной жизни актеров. Мэрилин должна была играть певичку кабаре, кстати и некстати дрыгавшую ногами. Роль эта не была ни более интеллектуально насыщенной, ни более утонченной, чем в фильме «Дьяволица в розовом трико», но Мэрилин дала согласие.

Желая вознаградить Мэрилин за ее согласие, студия пообещала ей роль в фильме Билли Уайлдера «Семь лет раздумий».

Ди Маджио снял великолепный коттедж на Беверли Хиллз, холме кинозвезд. При нем был внутренний дворик, бассейн, большой розарий и даже веранда, а также специальное приспособление для того, чтобы зажарить тушу быка целиком, замаскированное среди фруктовых деревьев. В доказательство любви Ди Маджио нужны были «хорошо прожаренные бифштексы». Он легко, без переживаний и комплексов переключился на пиво, и теперь перед телевизором выстраивались, словно кегли, десятки бутылок.

Наташа Лайтес часто посещала их дом; вернее, она жила у них чуть ли не безвыездно. Такая же страшная, как и прежде, эта неудачница с помятым, сплющенным лицом, с кругами под глазами, с волосами, завитыми до самых корней, усаживалась в гостиной и начинала вещать что-нибудь умное, вроде теории о драматическом искусстве.

Еду подавали Наташе первой, а Джо был низведен в ранг слуги. Наташа играла в доме двойную роль: роль тещи и одновременно мужа. Мэрилин требовала пронзительным голосом: «Джо, сходи в сад за букетом роз для Наташи...» Наташа, глупо хихикая, нежно гладила прелестную ручку Мэрилин.

Мэрилин сообщала:

– Сын Джо будет жить с нами... Мы уже оборудовали комнату... для маленького гостя.

Только что весело болтавшая Мэрилин вдруг закутывалась в свое недавно купленное норковое манто. Ее знобило, как будто ребенок уже жил с ней – этот маленький гость. Казалось, она вся как-то съеживалась, свертывалась в комочек, чтобы не застудить свою маленькую надежду. Самой красивой мебелью в коттедже была кровать. Мэрилин пожелала, чтобы она была очень широкой и массивной. Она как бы служила ей съемочной площадкой. Возлежа на ней, Мэрилин выкрикивала реплики своей роли.

Случалось, когда Наташа и Джо оставались одни в гостиной, до них вдруг доносился ее крик с постели. Они прибегали в испуге – одна с чашкой кофе и сценарием, другой с бутылкой пива. Мэрилин подтрунивала над ними, лежа под простыней, натянутой до подбородка, чужая им и далекая, как некто потерпевший кораблекрушение, на плоту, среди океана.

Она была счастлива – на ее крик прибежали люди. А это значит: она обрела семейный очаг.

* * *

На съемочной площадке «Веселого парада» Мэрилин столкнулась с мастерами музыкальной комедии: Дональдом О’Коннором, Этель Мермэн, Дэном Дейли. Рядом с этими с легкостью танцующими и поющими актерами она сразу почувствовала себя тяжеловесной, неуклюжей, разочарованной. Роберт Альтон, крупный хореограф Бродвея, был встревожен тем, что Мэрилин, казалось, была более готова пройти курс обучения танцам, чем сниматься в музыкальном фильме. С неуверенностью калеки, вытаращив глаза, она с застывшей маской боли на лице безнадежно пыталась подражать другим.

Она несколько раз падала на площадке в обморок, и дошло до того, что она стала мишенью насмешек голливудского журналиста Харрисона Кэролла, которого то ли из-за того, что артисты ему не нравились, то ли из садизма интересовали лишь неудачи кинозвезд.

О Мэрилин Монро уже не ходили пикантные анекдоты, которые обычно возникают на съемках очередной музыкальной комедии, – фильм продвигался от одного бюллетеня о состоянии здоровья к другому. Казалось, Мэрилин пробуждалась ото сна, только чтобы пропеть: «Когда получаешь, что хочешь, тебе это уже не нужно». Оператором «Веселого парада», который ставил Уолтер Ланг, был славный Леон Шамрой – тот самый оператор, который снимал Мэрилин для пробы.

Однажды вечером он сопровождал Ди Маджио и Мэрилин в китайский ресторан Уонга, что на бульваре Синега. За два часа, пока длился ужин, Джо почти не открывал рта, только один или два раза он нарочито заявил: «Эта Мермэн бесподобна!» Мэрилин пожала плечами. За весь вечер он больше ничего не произнес. На следующий день Шамрой шутливо отозвался Мэрилин о красноречии ее мужа. Мэрилин ответила: «Вот уже десять дней, как он со мной не разговаривает».

Результатом такой войны нервов было обострение язвы двенадцатиперстной кишки у Джо. Мэрилин же первый и единственный раз в жизни начала было пить. «Дева любви должна смачивать горло», – говорила Мэрилин. Так, потягивая виски, чтобы скрасить одиночество, она перешла от фильма «Веселый парад» к фильму «Семь лет раздумий». Режиссер Билли Уайлдер милостиво согласился с присутствием рядом с Мэрилин Наташи Лайтес.

Джо Ди Маджио, смирившись, проводил время за игрой в покер или биллиард, за рыбной ловлей или за игрой в гольф. Вечерами бывал с приятелями. Он повсюду, спокойно, с видом философа говорил, что женщины – ничто, лучше холодный душ или телевизионная передача. Он заявлял не без юмора: «Ну, допустим, вы сжимаете в объятиях сверток с костями, мясом и шелком – и что это вам дает?». А подвыпив, тыкал пальцем в свои ботинки и хныкающим голосом добавлял: «Опять я чистил их сегодня утром сам!»

Теперь Мэрилин являлась на съемочную площадку с таким же чувством, с каким ходят в школу.

Став звездой, она уже не ждала от своей работы откровения, сюрприза, спасения, любви. Работа актера перестала быть для нее и проникновением в трепетную тайну будущего. Она стала привычной неприятной обязанностью. Хотя Билли Уайлдер вел себя с ней весьма терпимо, по-отечески, Мэрилин с первой съемки начала все переворачивать вверх дном. Поэтому с каждым днем усиливались насмешки в ее адрес. Она опаздывала. Ни с кем не здоровалась. Без всякого повода приходила в ярость. Ее не устраивала ни одна сцена. Уайлдер никогда не выходил из себя, не старался ее обуздать, принимал ее критические замечания спокойно.

Натурные съемки предполагалось провести в Нью-Йорке в Манхэттене. Ди Маджио против своей воли в конце концов возненавидел Наташу Лайтес и заявил, что поедет в Нью-Йорк, если туда не поедет эта «говорящая пиявка». Мэрилин ответила ему, и уже не в первый раз, что без Наташи она не способна ни на что хорошее... Даже если Наташа и не давала ей полезных указаний, ее присутствие необходимо для Мэрилин, как «ребенку, который не может играть в саду, если рядом нет матери».

Мэрилин появилась на аэродроме в Айдлуайдле в восемь утра в бежевом трикотажном платье, с горжеткой из песца на плече и без чулок. В ответ на аплодисменты зевак и обслуживающего персонала она сказала улыбаясь: «Я только что с постели!». Она шла, раскачиваясь на своих высоких каблуках.

В одном из эпизодов картины она прогуливается со своим поклонником по Лексингтон-авеню. Стояла жаркая августовская ночь. Рядом оказалась вентиляционная решетка метро. Чтобы освежиться, героиня становится на решетку, и, когда проезжает состав, сильное дуновение воздуха высоко поднимает ее юбку. Чтобы избавиться от зевак, Билли Уайлдер решил снимать эту сцену в половине третьего ночи. Он выбрал место перед театром «Транс Люкс» – на улице, обычно безлюдной даже днем. Но, прослышав про съемки с участием Мэрилин и про то, что ее платье по ходу действия будет развеваться на ветру, сюда глубокой ночью сбежалось тысячи четыре зевак. Толпа любопытных, решивших не упустить такой сенсации, запрудила место съемок.

Большой электрический вентилятор, поставленный возле Мэрилин, создавал ветерок, задиравший •ей юбки. Съемки этой сцены длились четыре часа, и девяносто четыре раза повторялось одно и то же. Каждый раз толпа вопила, и каждый раз Мэрилин бессмысленно смеялась. И каждый раз Билли Уайлдер, словно ангел, не теряющий надежды на пришествие судного дня, сладким голосом призывал в рупор толпу к спокойствию. Как раз в момент, когда заработала камера, в конце улицы возник пожар, к которому рекламные агенты «Фокс» были непричастны. Огонь полыхал вовсю. Пожарники усиленно сигналили клаксонами, а затем пустили в ход брандспойты. Уайлдер что-то шептал. Юбка Мэрилин развевалась от ветра. Толпа гудела.

Джо Ди Маджио приехал в Нью-Йорк еще накануне. Он не смог противостоять уговорам известного журналиста, назначившего ему по телефону свидание в его излюбленном ресторане Шора. Уинчелл расспрашивал Ди Маджио. Он хотел подробнее узнать о его супружеской жизни. Только владение бейсбольной битой давало робкому Джо, отпрыску бедной семьи, не блиставшему умом, чувство достоинства. Одинокому мальчику, над которым смеялись в классе и на улице, подростку, страдавшему от отсутствия культуры, наконец удалось вызвать восхищение, потому что он умел бросать мяч. Таким путем он обеспечил свое положение и завоевал уважение себе подобных.

Итак, в тот вечер этот здоровяк с неизменной жалкой улыбкой согласился последовать за известным Уолтером Уинчелом на Лексингтон-авеню и посмотреть, что же там происходит. В конце концов, Мэрилин была его женой, как напомнил Уинчел.

Прежде всего Джо увидел мятущиеся по улице лучи прожекторов. Они создавали впечатление катастрофы, как бывало во Фриско, когда какая-нибудь лодка терпела бедствие в открытом море напротив Причала рыбаков и ее искали прожектора. Он увидел также железные лестницы, сохранившиеся в некоторых кварталах Нью-Йорка на случай пожаров. И толпу – толпу, трясущуюся от непристойного раскатистого смеха. Джо сжал кулаки. Он не мог смеяться вместе с другими над тем, что у этой женщины каждые три минуты задиралась юбка, не мог притворяться, что не знает ее: ведь это была его жена. Всеобщий смех придал ему решимость.

Он задвигал локтями и вытащил из карманов свои карикатурно огромные руки. Его шаги отдавались по тротуару, как падение пушечных ядер. Он почувствовал себя снова ребенком, над которым все насмехаются, который слишком рано вырос, путешественником, потерявшим дорогу.

В ту ночь Мэрилин заставила его впасть в детство в буквальном и трагическом смысле слова.

Чуть слышно, нечленораздельно простившись, он скрылся, подгоняемый порывом ветра, поднимавшего в очередной раз юбку Мэрилин под всеобщий хохот толпы.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   14


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка