Сильвэн ренер "трагедия мэрилин монро"



Сторінка5/14
Дата конвертації15.04.2016
Розмір2.35 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

* * *

Летом 1949 года Мэрилин снова позировала ради заработка для легкомысленных фотографий, не упустив случая заявить фотографу Андре де Дьенесу: «Ведь все это не настоящее. Я вам только для забавы, не правда ли?»

Было это на пляже в Палм Спрингс: она уперлась коленями в выброшенный морем обломок корабля и наклонилась вперед так, будто собиралась снять купальный костюм.

Вскоре после этого сеанса она встретилась с Джонни Хайдом, который брался делать кинозвезд из машинисток при условии, что они не будут безразличны к его особе. Он работал в театральном агентстве Уильяма Морриса, был небольшого роста, сутулый, стриженный под ежик, а с его изможденного лица не сходило выражение изумления.

– Вы заражаете своей чувственностью все, – сказал он Мэрилин. – Даже бревно, как это видно по фотографии Андре де Дьенеса.

– Спасибо!

– Не за что! Вы великая Мэрилин Монро, точнее вы станете ею благодаря мне!

– Я ни в ком не нуждаюсь.

– Я не встречал ни одной «звездочки», которой предначертана карьера, которая могла бы обойтись без Джонни Хайда.

– Ну что ж, вот она перед вами. Мне суждено обойтись без Джонни Хайда.

– Оставьте, – сказал он, хватая ее за руку, – вы прекрасно знаете, что поначалу взлет каждой женщины непременно обеспечивает мужчина. Для Греты Гарбо это был Штиллер, влюбленный в нее режиссер.

– Я принимаю кофе, в крайнем случае ужин, но не больше.

– Полноте, деточка, вы нуждаетесь в Хайде, как Хайду нужны вы.

После этого разговора он неотступно преследовал Мэрилин своими предложениями, настоятельно требуя ответа.

– Это решительный час! – повторял он. – Что вы предложите Джонни Хайду в обмен на карьеру кинозвезды? Подумайте как следует, ведь это я сделал Лану Тернер!

Джонни Хайду стукнуло пятьдесят три, тогда как Мэрилин было двадцать три. Его лоб, щеки, шея были изрезаны морщинами. Он с болезненным упорством убеждал девушек, что сделает из них кинозвезд, а деятелей кино – что у него заключены контракты с будущими кинозвездами.

Его настоящее имя было Иван Гайдебура. Он родился в Санкт-Петербурге в семье акробатов. Во время турне в Америку в 1905 году его отец решил остаться со всем семейством в этой благословенной стране. Особенно нравилось ему здесь мороженое. Маленькому Ивану было тогда десять лет. Убедившись, что ему не хватает ловкости, а это пригвождает его к земле и вызывает немилость родных, он все сильнее устремлялся мыслью ввысь. Так ему очень скоро пришла в голову идея торговать чужими акробатическими номерами.

Хайд не переставал заявлять красивым девушкам: «Другие думают об Иисусе Христе, а Джонни Хайд денно и нощно думает о вашем успехе, моя красавица». В конце концов он уверил себя в том, что именно он лепит и совершенствует их, прежде чем они предстанут перед судом публики. Этот беспокойный мужчина с галстуком-бабочкой воспылал страстью к Мэрилин Монро. Ему надо было спешить хотя бы для того, чтобы уходить в мир иной с чувством уверенности в успехе у женщин в этом мире. В самом деле, в то лето 1949 года врачи дали ему скромную отсрочку – ни больше ни меньше, как несколько месяцев жизни. И он вбил себе в голову идею жениться на Мэрилин Монро.

Как Мэрилин Монро внушила себе и другим, что заикается из-за того, что ее на девятом году жизни изнасиловали, так Джонни Хайд, пытаясь спорить с часовой стрелкой, вообразил себе, что Мэрилин согласится выйти за него замуж при условии, если он добьется для нее значительной роли в кино.

– Чтобы стать звездой, ты должна избавиться от заикания, а у меня есть специалист, который вылечит тебя от этого недуга... это мой друг. Я дам тебе его адрес, когда ты назначишь дату нашей свадьбы. Каждый из нас напишет свое на клочке бумаги, и мы обменяемся ими.

– А где гарантия, что на этом клочке будет что-то написано?

– Ладно, чтобы доказать свою честность, я уже сейчас скажу тебе, как надо лечиться. Читай вслух, разумеется, ты будешь, как всегда, заикаться. А я тем временем начну громыхать кастрюлями. Тебе придется перекричать шум, и таким образом ты перестанешь заикаться.

Они принялись действовать по этому рецепту, пока Джонни Хайд, наконец, не рухнул на софу с угасшей улыбкой.

Тогда он попросил:

– А теперь попытайся, не заикаясь, произнести короткую фразу: «Я согласна через месяц выйти замуж за Джонни Хайда».

– Я... Я... Я не нуждаюсь ни в ком, чтобы стать звездой.


* * *

Лестер Коуэн не отвечал не ежедневные звонки Мэрилин после ее возвращения из поездки с рекламой «Счастливой любви». Не верила она и обещаниям, которыми ее приманивал Джонни Хайд. Она слушала его с безразличием, раздражением или посмеиваясь. И не хвастливый и беспокойный Джонни Хайд вывел ее на верный путь к карьере в кино, а просто случай, случай – бог, о котором Чарли Чаплин писал в «Мемуарах»: «Несмотря на все свои удачи, я считаю, что и удачи и неудачи обрушиваются на человека случайно».

Это произошло в один из октябрьских дней 1949 года.

В зале «Метро – Голдвин – Майер» просматривали актерские пробы новичков, сделанные на «РКО», – иногда киностудии обмениваются актерскими пробами. В их числе оказался давным-давно снятый немой эпизод с Мэрилин. Каким образом эта проба попала сюда, – непонятно, но тем не менее ее просмотрели на «Метро».

Мэрилин в цвете понравилась одной из представительниц «Метро» Лусил Раймэн. Она навела справки и выяснила, что интересы Мэрилин представляет Джонни Хайд, рыцарь будущих кинозвезд.

Голливудские деятели так исступленно злоупотребляли словом «талант», что ориентироваться в этой сфере коммерческого раздувания ценностей очень трудно. Поэтому, когда Лусил Раймэн заявила Мэрилин, что находит ее талантливой, та разревелась.

– Мне кажется, я никогда не снимусь ни в одном даже самом дешевеньком фильме. Кино – это ловушка, придуманная мужчинами, чтобы заманивать женщин.

– А вы не попадайтесь, – сказала Лусил Раймэн. – Если что-нибудь не так, позвоните мне.

И когда Лусил Раймэн на этих словах рассталась с ней, в памяти Мэрилин всплыло далекое воспоминание. Она вспомнила о своем побеге из приюта. Когда ее привели обратно, она ожидала побоев, а директриса вместо того, чтобы отчитать и побить ее, обошлась с нею, как родная мать, попудрила ей нос и сказала, что Норма красивая и не должна ничего бояться. Лусил Раймэн тоже проявила к ней расположение. Ничего особенного, но Мэрилин была вне себя от счастья.

Значит, стоит вам зайти в тупик, как появляется человек, который протягивает вам руку, чтобы вывести из него!

Отныне у нее была лишь одна мысль: ей хотелось видеть Лусил Раймэн, чем-то привлечь ее, упрочить ее расположение. Положив руку на телефон, она поглаживала трубку, подыскивая подходящий предлог, придумывая какую-нибудь ложь, чтобы не сказать прямо: «Мне нужна ваша любовь – вот и все». Сделать такое признание так же трудно, как голодному попросить хлеба и чашку чаю. Но ведь Лусил сказала на прощание: «Если что-нибудь не так, позвоните мне». Люди приходят к вам только тогда, когда «что-нибудь не так»!

Вечером, укутываясь в махровый халатик, Мэрилин вдруг почувствовала, что ее охватывает страх. Надо скорее позвонить, пока рука, а за ней и плечо не угодили в пасть дикого зверя. Она схватила ножницы и, торопясь, кое-как, стуча зубами от страха, тяжело дыша, прорезала в шторе дыру... Потом позвонила Лусил и сказала, что ей надо тотчас же ее видеть. Она говорила таким прерывающимся голосом, что Лусил немедленно явилась. Мэрилин показала ей дыру в шторе. Она сказала, что за ней подглядывает мужчина, и она не знает, сообщить ли ей в полицию. Ей жутко. Лусил Раймэн передалась ее паника.

– Вам лучше всего перебраться ко мне, – сказала она Мэрилин.

Мэрилин облегченно вздохнула – она и мечтать не могла о подобном счастье. В тот же вечер она поселилась у Лусил, словно дитя, вновь обретшее мать. Она разом получила и жилье, и трехразовое питание, и даже карманные деньги – сто долларов в месяц, и ей уже не нужно было раздеваться перед фотографами, чтобы заработать деньги. Теперь благодаря Лусил все виделось ей в лучшем свете. Калифорния наконец становилась тем штатом солнца, который восхваляли все рекламные щиты. Принимать позы перед зеркалом было уже не необходимостью, а просто констатацией гармонии вещей.

Но вот однажды вечером Лусил Раймэн сообщила новость:

– Немедленно позвоните своему агенту – Хастон ищет для нового фильма блондинку.

И тут Мэрилин почувствовала, что падает с небес на землю. Надо было снова висеть на телефоне, возобновлять военные действия. Но разве могла она поведать Лусил Раймэн правду, откровенно сказать ей, что никуда не хочет переезжать, что ее не интересует больше работа в кино, что она счастлива и, уж если человек распахнул для нее двери своего дома, ей незачем больше бегать в поисках семейного очага.
* * *

Артур Хастон Хорнблау-младший ждал Хайда и Мэрилин у себя в кабинете. Хастон был худощавым мужчиной высокого роста.

Он молча, сердитым придирчивым взглядом раздевал тоненькую, изящную Мэрилин в облегающем черном платье.

– Вы умеете танцевать? Она кивнула.

– Почему вы хотите сделать карьеру?

– Почему вы хотите сделать фильм?

Лицо Хастона повеселело. Он сказал, что назовет свой фильм «Асфальтовые джунгли». Она сыграет, в нем подружку адвоката, занимающегося темными делишками. Потом Хастон снова стал агрессивным. Он задал Мэрилин грубый вопрос:

– Если бы вы сломали ногу, о чем бы вы пожалели в первую очередь?

– Что уже не смогу дать вам пинка, мистер Хастон.

Хастон рассмеялся, оскалившись, словно шакал, и почесал шею через расстегнутый ворот. Он неизменно ходил в рубахе нараспашку и вельветовых брюках. В его особняке на Беверли Хиллз ему составляли компанию лишь две огромные мартышки в клетке. Люди внушали ему такой ужас, что он выходил из дому только для того, чтобы готовить и ставить очередной фильм. Потрясая перед носом Мэрилин сценарием, он заявил:

– Я хочу, чтобы вы ознакомились с фильмом в целом, а не только ее своей ролью. В фильме вас зовут Анджела! Привет, Анджела!

Она вышла из кабинета вместе с Хайдом, который потащил ее в ресторанчик для влюбленных на Вашингтонском бульваре. Столики тут освещались свечами.

– Ну как, на этот раз решено? Мы поженимся сразу после съемок? – спросил Хайд.

Мэрилин учила роль, растянувшись на диване. В сущности учить было нечего. Все оказалось именно так, как она и предвидела: Анджела была доступной девицей, потаскушкой. ЕЙ нечего было показать, кроме красивой фигуры.

Когда Мэрилин вторично явилась с Хастону в Калвер-сити, на студию «Метро», тот играл со шторой, словно с игрушечной гильотиной. Хорнблау беспричинно улыбался. Джонни Хайд мечтательно выводил, как ей казалось, воображаемую дату свадьбы пальцем то по стене, то по спинке стула. Мэрилин прижала к груди раскрытый сценарий, словно шла к алтарю для первого причастия.

Она искала глазами диван прежде всего потому, что дрожала от страха, и еще потому, что ее Анджела, где бы она ни находилась, всегда искала место, чтобы поудобнее растянуться. И вот, поскольку дивана в кабинете не оказалось, она бросила на мужчин растерянный взгляд и спросила:

– Разрешите?

И так же просто, как берут стул, чтобы сесть, она разлеглась на паркете. Сбросила туфли и начала декламировать текст своей роли. Ей казалось, что она сама находит реплики, что она и есть Анджела. Мужчины в смущении отводили взоры.

– Ну, хорошо, хватит, – оборвал ее Хастон. – Роль ваша.
* * *

Премьера «Асфальтовых джунглей» состоялась весной 1950 года в Вествуд Виллидже. Появление на экране блондинки в шелковой пижаме было встречено рукоплесканиями. Но ее имя не было написано крупными буквами, Джонни Хайд заявил Мэрилин, что на сей раз он вырвет у «Метро» выгодный для нее контракт. Однако ни у «Метро», ни на другой студии контракта он так и не добился. Продюсеры качали головой. Одной сексуальной блондинкой больше, одной меньше? В Голливуде их и без того хватает.

В то время Джозеф Манкиевич готовил для Дэррила Занука фильм с рабочим названием «Все о Еве». Он как раз искал на эпизодическую роль кокетливую и сексуальную блондинку. Он смотрел «Асфальтовые джунгли». Мисс Кэсуэлл – роль, которую надо было исполнить, – была сродни Анджеле. Он позвонил Джонни Хайду и договорился с ним пригласить его блондинку, игравшую Анджелу. Мэрилин предстояло появиться всего лишь в двух эпизодах «Евы». Речь снова шла – как и всегда – о надуманном образе. В такие образы Мэрилин вживалась смело, с каким-то патологическим энтузиазмом. А между тем он вовсе не соответствовал ее характеру.

В первом эпизоде она появляется на нижних ступенях лестницы с оголенными плечами в слишком декольтированном, облегающем фигуру белом атласном платье. Она почти не участвует в диалоге, а то, что говорит, банально. «Можно я возьму бокал?» – реплика, которой обычно характеризуют штампованный отрицательный персонаж в той среде, где принята светская любезность. Во втором эпизоде она – актриса-дебютантка – проходит пробу. Ее тошнит, и по лицу ее видно, что это вовсе не перепуганная актриса, а потаскушка, не знающая, как скрыть такую неприятность.

Словом, это была такая же посредственная роль, как и в фильме Хастона. В обоих случаях она волновалась из-за ничего. Она отдавалась своей роли, как будто отдавала Богу душу. Она вкладывала в нее горячность, пафос, который можно было принять за страдание, но не наигранное, а естественное, подсмотренное телеобъективом, точно так же, как при съемках где-нибудь в пустыне объектив следит за предсмертной агонией дикого зверя.

И зрители увидели приоткрытый рот, приспущенные веки, почти скрывающие взор, и восприняли это как признаки сладострастия, тогда как вероятнее всего это было признаком постепенно нарастающей асфиксии.

Чрезмерная экзальтация и смертельные болезни лепят сходные маски.

Во время съемок фильма «Все о Еве» у Мэрилин произошла странная встреча. В перерыве она болтала с молодым актером Камероном Митчелом, игравшим на Бродвее одного из персонажей пьесы Артура Миллера «Смерть коммивояжера». Мэрилин была в пушистом свитере, облегающем и обрисовывающем ее формы, и волочила за собой горжетку из лисы. Изнемогая от усталости, словно умирая, она ждала момента, когда работа возобновится, чтобы воскреснуть и вскочить на ноги. –Кем бы вы стали, если бы не были актрисой?

– Психиатром.

– Очень странно! – сказал Камерон. – А вы таскаетесь с этой горжеткой!..

– Если знаешь о себе, кто ты на самом деле, это украшает лучше всякой горжетки.

– Вы много читаете?

– Да, я хочу разделаться с сидящим во мне зверем и обращаюсь с ним, как с этой лисой, хотя она и согревает меня в прохладные вечера.

По дороге в столовую Камерон увидел, что Мэрилин замерла на месте. Казалось, она близка к обмороку. Она взяла его за руку, и он посмотрел в ту сторону, куда был устремлен ее взгляд. Указав ему на двух мужчин, которые о чем-то спорили, прислонившись к стене, Мэрилин, заикаясь, спросила, кто они такие. Один был высокого роста, в очках, тощий, с липом ящерицы. Она сразу вспомнила Картера и, похоже, снова ощутила прилив нежных чувств. Высокий стоял почти спокойно, тогда как его собеседник – маленький, нервный – возбужденно размахивал руками.

– Я их знаю – сказал Камерон. – Маленький – это режиссер Элиа Казан. А высокий – Артур Миллер.

– Он очень похож на Авраама Линкольна, – сказала Мэрилин.

– Пожалуй. Я могу вас познакомить, – предложил Камерон.

Она расплакалась – беззвучно, застыв на месте. Она оплакивала худобу этого человека, его очки, из-за которых взгляд казался невыразительным и бесцветным. Этот человек всегда казался грустным, робким и незаметным, быть может, потому так и привлекал к себе его быстрый взгляд, взгляд ящерицы, бесстрастно заглатывающей свои крошечные жертвы живьем. «Писатель должен быть именно таким, потому что он наблюдает, фиксирует», – сказала она громко. И тут же загадочно добавила: «Он все понимает».


Поскольку ей надо было объяснить свои слезы, сразу после церемонии представления она объявила, что у нее недавно умерла очень близкая подруга и на ее эмоции не стоит обращать внимания.
МУЖЧИНА С БИТОЙ

С этого времени в комнате Мэрилин появилась фотография Артура Миллера, переснятая из газеты и увеличенная. Увидев фотографию. Хайд приписал это интеллектуальному снобизму Мэрилин.

Мэрилин афишировала своих любимых авторов, и Миллера – так же, как Достоевского или Шекспира. Она постоянно говорила о своих любимых писателях. Единственную роль, которую она действительно хотела сыграть, – это одну из героинь романа Достоевского. В надежде получить ее согласие на брак Хайд тщетно хлопотал об уже давнишнем проекте «Метро» – экранизировать «Братьев Карамазовых». Но в Голливуде тысячи проектов рождаются ко всеобщему восторгу и проваливаются при всеобщем безразличии.

И вот Хайд, потеряв голову, стал посылать к Мэрилин своих знакомых с вестью о том, что ему очень плохо. Он хотел заставить ее уступить in extremis1. Он прибег к давно ей известному аргументу: «Будьте моей. Я долго не протяну. И все мое состояние перейдет к вам. Вы смените «Шваба» на «Трокадеро». В «Трокадеро» собирались люди преуспевшие. А закусочную Шваба, у которого завсегдатаями были люди безнадежные и безвестные, шутки ради прозвали «Швабадеро», Но Мэрилин ничего не хотела от Хайда. Ее богатством теперь был портрет Артура Миллера, вставленный в блестящую рамку. Отныне свои жетончики для автомата она расходовала на звонки в Бруклин Хейтс, где жил Миллер.

В декабре 1950 года, когда Джонни Хайд томился под солнцем Пальм Спринте, сетуя на то, что Мэрилин тянет с решением, его срочно поместили в клинику «Ливанские кедры». В течение трех дней, которые он там пролежал, прежде чем его жизнь угасла, он продолжал засыпать Мэрилин посланиями одинакового содержания: «Я долго не протяну. Выходите за меня замуж».

Мэрилин даже и не заметила, что со смертью Джонни Хайда она потеряла миллион долларов. Теперь она владела чем-то значительно большим: мечтой о человеке, по-отечески скупо улыбающемся с портрета, висевшего возле ее кровати.

Ей было двадцать пять, и она все еще грызла сандвичи на табурете в «Швабадеро».

Что делала она целыми днями? Ждала телефонного звонка мужчины с портрета.

Она спала теперь на полу, опасаясь, как бы не упасть ночью с кровати. Она раскрасила стены в разные цвета – во время бессонницы ей казалось, что она не различает двери в этом сером пространстве, куда заточена безо всякой возможности выбраться отсюда. Она убегала на открытую ветру автостраду вдоль побережья Тихого океана, но и это ничуть не успокаивало ее мозг, разгоряченный навязчивой идеей. Она пыталась безо всякой необходимости выучить наизусть пьесу «Смерть коммивояжера». Теперь на вопрос, с кем она знакома, она выпаливала: с Толстым, Достоевским, Вулфом, Миллером. Иногда она добавляла к этому списку Джерри Льюиса. Она выводила на зеркале губной помадой изречения, которые либо вычитала, либо придумала: «Не ждать большего, чем можно достичь». Или: «Не волноваться, а волновать». И когда она одевалась перед зеркалом, афоризмы проступали на ее отображении, они были важнее для ее жизни, чем фигура, линии ее тела.

С тех пор как она встретила Артура Миллера, она не переставала мечтать о прекрасной роли, написанной для нее настоящим писателем. Писатель представлялся ей целителем и вдохновителем людей. Она относилась к большому писателю с благоговейным чувством. Существует два разряда книг: книги, которые отягощают вам руки и не будят сердце, будто роешь землю, не находя ни зерна, ни клада, и редкие, настоящие книги, в которых чувствуется биение жизни. Это книги о людях, книги, возвышающие вас, и, даже когда они трагичны, они заставляют вас слышать журчание ручейка.

После встречи с Миллером Мэрилин говорила с ним по телефону только два или три раза. Он сказал, что занят очень важной работой. Она послушно ждала, пока он закончит. Проснувшись поутру, она даже не упражнялась с гантелями, лежавшими рядом с кроватью. Она ждала чудесного звонка, как, бывало, звонка Говарда Хьюза, потом звонков Каргера. Зная номер телефона Артура Миллера, она чувствовала себя обладательницей сказочного «Сезам, откройся!», открывающего ей доступ к чудесам жизни.

В связи с предстоящей работой над сценарием картины «На водном фронте», в которой предполагалось показать банду гангстеров, орудующих в доках Бруклина и эксплуатирующих докеров, Миллер объявился на студиях.

Язвительное выражение лица, как бы уведомлявшее, что ему уже невозможно причинить боль, потому что его длинное тело давно обескровлено, удивило Мэрилин, а не оттолкнуло. Хотя он был женат и имел двоих детей, сущность его жизни составляло только творчество.

Двенадцать лет назад Артур Миллер женился на Мэри Слаттери, бывшей тогда студенткой и издательским корректором, – его устраивало, что, поскольку жена работала, «он мог спокойно заниматься своей литературой». Самым счастливым периодом жизни Миллера были кризисные тридцатые годы, когда за доллар в день можно было жить в университете под видом нерадивого студента. Он работал как одержимый и писал по пьесе в месяц и вот наконец написал «Все мои сыновья» и «Смерть коммивояжера» – произведения, удачно построенные, насыщенные содержанием, крепкие.

Он дал свой телефон незнакомке, не придавая этому значения. Потому что с утра до вечера его занимали только вымышленные персонажи. Он избегал женщин, чтобы не утратить душевного равновесия. Бывало, Мэри Слаттери подсовывала ему под дверь записочки, чтобы узнать, когда он выйдет из своей комнаты. Артур Миллер считал, что он посвящает Мэри в свою жизнь: ведь он читал ей каждую написанную страницу. Но этим чтением вслух ограничивался весь его интерес к жизни и личности своей жены.

Как могла Мэрилин догадаться, что Миллер, портрет которого она повесила в спальне, жил в мире своих вымышленных персонажей! Думал только о них, и если он допускал, чтобы ему звонила малознакомая блондинка вроде нее, то лишь забавы ради. Это приятно ласкало слух и давало мимолетное ободряющее ощущение жизни.


* * *

В этот период на вопрос, что она делает, Мэрилин отвечала: «Жду ответа». Думали, что она говорила о киностудиях, но в мыслях у нее был Бруклин Хейтс.

Под чужим и звучным именем Мэрилин оставалась завсегдатаем «Швабадеро», грызущим на высоком табурете сандвичи. Листая киножурналы, она время от времени со вздохом вопрошала: «Когда же тут напишут про меня?»

А потом началась война в Корее, и, как обычно при отправке «парней» в далекий край, потребовалось огромное количество фотографий, несколько фривольных, какие прикалывают к стене в казарме Именно война спасла Мэрилин от тягости ожидания, граничившего с разрушением – медленным, но верным.

Выпуск фривольных фотографий, распространенный в Лос-Анджелесе и в обычные годы, с началом войны в Корее сразу стал поистине массовым. Любовь шагает в ногу со смертью – воображаемая любовь и реальная смерть. Женщина всегда была важным элементом при изготовлении патриотического снадобья. «Девушка на фотографии» щекочет нервы, а если надоест, от нее легко избавиться; она все позволяет и ничего не требует. За нее уплачено раз и навсегда. Она не требует ежедневного вознаграждения.

И Мэрилин повезло: сама того не ведая, она получилась на таком фото эффектнее любой другой. На фото ее тело словно тянулось к вам, замирало под вашими пальцами. Можно было принять за любовный экстаз то, что на самом деле свидетельствовало о страдающей душе, будто это была фотография не привлекательной натурщицы, а девушки, на которую кто-то посягает.

Отделы писем на киностудиях вели еженедельный учет спроса на фотографии больших и малых звезд. В конце 1951 года «XX век – Фокс» получала тысячи писем, запрашивающих фото Мэрилин.

Дэррил Занук подумал было, что данные подтасованы ее поклонниками, и приказал представить ему точные сведения. Но вскоре после этого на приеме, устроенном для директоров кинотеатров, когда в зале, где находились Тайрон Пауэр, Ричард Уидмарк, Энн Бэкстер, Джун Хэйвер, появилась Мэрилин, ее сразу же окружили толпы людей. Молодая женщина стала знаменитой по фотографиям, не став еще ничем в кино. Она приобрела известность своими прозрачными пеньюарами, развевающимися на ветру волосами, приоткрытым ртом. Все спрашивали, в каком фильме она собирается сниматься, а она отвечала, что ей никто ничего не предлагает. Кончилось тем, что слухи о мисс Монро дошли до Спироса Скураса – главного босса «Фокс», и он осведомился, в каком фильме она будет играть. Ему ответили, что ни мистер Занук, ни мистер Шенк для нее ничего не предусмотрели. И тогда Скурас распорядился, чтобы «сексуальную блондинку Мэрилин Монро» ввели в фильмы, находящиеся на производстве. «И как вы могли до этого обходиться без столь волнующей актрисы?»

Занук велел ответить, что у Мэрилин Монро нет актерских данных и сделать из нее кинозвезду невозможно. Хотя «Фокс» и возобновила на семь лет контракт с агентством «Уильям Моррис», не оставляя Мэрилин Монро совсем без внимания, дает ей крошечные роли – так называемые выходы, но ее большая популярность объясняется только тем, что она известна как фотомодель.

Мэрилин появлялась на вечеринках в Голливуде не как актриса или обычная женщина, а как сексуальная приманка, фотомодель для шаржированных автопортретов. Она столько раз повторяла, что «служит только для забавы», она не настоящая, а подделка, что это привело ее к утрате себя. Она проходила по студии без чулок, с развевающимися волосами под шумные приветственные оклики сотрудников. Одно ее появление порой вызывало у других женщин ощущение, что им нанесено оскорбление. В самом деле, она распространяла сексуальное возбуждение, запах будуара. Журнал «Кольерс» опубликовал о ней статью, озаглавленную «Фотомодель образца 1951 года в Голливуде».

Такой ее и показали в фильмах «Верните мне мою жену», «Гнездышко любви» и «Давай поженимся», где она появлялась исключительно в купальном костюме, теннисных шортах или в вечернем туалете, слишком декольтированном.

Занук совершенно не представлял ее себе в другом амплуа. Надо сказать также, что Мэрилин никогда не упускала случая заявить, что ничего другого и не умеет и при ее ужасном дефекте речи ей остается одно – предоставить говорить телу. А тело ее было достаточно выразительно, чтобы заинтересовать широкого зрителя.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка