Сильвэн ренер "трагедия мэрилин монро"



Сторінка4/14
Дата конвертації15.04.2016
Розмір2.35 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

* * *

Каргер недавно развелся. Он добился, чтобы ему оставили шестилетнего сына. По его мнению, ни одна женщина не стоит того, чтобы растрачивать на нее свои чувства. Все они в один прекрасный день от вас ускользают. То, что его жена ушла к другому, служило для него, человека со свежей раной, предлогом для сладострастной скорби и одновременно оправданием его инертности. Стоило ли утруждать себя, чтобы завоевывать тени.

Каргер не выносил женщин, за исключением матери и сестры. У него была навязчивая идея – избегать женщин, чтобы они не могли ему изменить. Вот почему, когда Мэрилин закидывала перед ним ногу за ногу или его взгляд задерживался на манерной походке ученицы, он не мог сдержаться, чтобы тут же не съязвить, словно желая отогнать искушение. Он защищался от молодой женщины, нанося ей рану, в надежде таким образом скрыть свою собственную.

– По сравнению с телом ваш ум еще дремлет в колыбели, – бросил он.

Он ходил, опустив одно плечо, словно нес бремя, оказывающее честь его мускулам, утверждавшее силу его тела. Он умел орудовать своей трубкой, как фокусник, пряча ее в ладони, словно защитное оружие.

Однажды вечером, после урока с Мэрилин, проиграв для разрядки несколько тактов Шопена, он снова, вместо того чтобы снять очки, непроизвольным движением поправил их на носу. И тут он заметил, что его ученица уставилась на него глазами, в которых светился странный блеск. Казалось, ее захлестнула волна счастья. Очки делали его в глазах Мэрилин Монро мужчиной без определенного возраста, человеком из другого мира.

Разумеется, Каргер представлялся ей не таким, как все другие. Его руки музицировали. Он был холоден. Ему было дано то, чего не было у других. Он был музыкантом, следовательно, знал тайну, куда большую, нежели тайна врача или кудесника.

Но Каргера обманул блеск, подмеченный в глазах Мэрилин. Дело было не так просто. Сердце одинокой молодой женщины внезапно затопила волна влюбленности.

Сняв очки, Каргер сжал ее в объятиях. Нежно водворив очки ему на нос, она ответила на его – поцелуй. Каргер прижал к себе молодую женщину с той судорожной, почти болезненной старательностью, с какой разбирал на рояле произведения.

Мэрилин переселилась из отеля христианской молодежи поближе к дому Каргера. И вот для нее началась некая патологическая идиллия. Она жила словно взаперти, не покидая своей комнаты и своей мечты.

Когда Каргер условленным манером стучался к ней в дверь, Мэрилин казалось, что она падает в обморок. Представ перед ней в пальто и шляпе, он казался ей существом не из плоти и крови, а видением, возникшим в самом светлом уголке ее души. Их любовные встречи сводились к тому, что они подолгу стояли в оцепенении, прижавшись друг к другу. Даже их диалог звучал весьма необычно:

– Я умру, ожидая тебя, – говорила она.

А он:

– Я могу видеться с тобой только дважды в день – по дороге на студию и обратно.



И она опять ждала.

...И снова звучал на пластинке воркующий голос Эллы Фицджеральд. С улицы доносился одуряющий запах жареного кофе, исходивший из кафе, на вывеске которого была изображена кинозвезда с распущенными светлыми волосами: запрокинув голову, она подносила чашку к большому алчущему рту с ярко намалеванными губами. Строительные рабочие отдыхали, уснув на кучке песка, как будто почили вечным сном. По карнизу осторожно расхаживали голуби. И, как всегда, в штате солнца стояла жара. Два негра, затянутые в темные костюмы, заливались смехом, школьники, водрузив на нос темные очки, гонялись друг за другом с кличем воинственных индейцев из кинофильмов.

Поднимаясь с постели, Мэрилин чувствовала себя бессильной, она была готова на все, лишь бы Фред Каргер на ней женился. Готова отказаться от карьеры, стать продавщицей в закусочной или для привлечения зевак демонстрировать в витрине магазина надувные матрацы.

Но она тщетно ждала предложения Каргера. И наконец была вынуждена заговорить об этом сама.

Он был удивлен и потрясен так, как будто ему напомнили о старом долге или указали на жирное пятно на его галстуке.

Она стала утверждать, что не может жить затворницей в ожидании его двух каждодневных визитов, по полчаса каждый. Ей надо знать, что все это значит. Он обязан принять какое-то решение.

– Я не ищу удобных отговорок, – после долгой паузы ответил Каргер, – но я не могу принять решение из-за сына.

– Ну что ж, он станет и моим сыном, – сказала она. – Я подцеплю на один крючок сразу двух мужчин.

Шутка пришлась Каргеру не особенно по вкусу. Она привела его в еще большее уныние. А Мэрилин продолжала свое и говорила, что ее не устраивает мужчина, которого она должна принимать, как капли, – в определенный час, дважды в день.

– Ладно, я вам все объясню, – сказал Каргер. – Если со мной что-нибудь случится, то...

– То что?

Глаза ее уже наполнились слезами. – Вы представляете себе мое горе и хотите заблаговременно меня предостеречь, – сказала она.

– Нет, не в этом дело... Но если меня не станет и малыш останется с вами, что из него выйдет... ведь вокруг вас столько мужчин? Он погибнет.

Мэрилин как-то сразу согнулась вдвое, как будто ее ударили, и начала тихонько плакать; она стояла поникшая, словно собака, перед которой навсегда закрыли дверь. Она поняла всю низость Каргера. Он был готов смешать с грязью женщину, лишь бы оправдать свой отказ в собственных глазах. Она выпроводила его в коридор и сказала тихим, бесстрастным голосом:

– Вы меня не любите.

Потом вернулась к себе в комнату и заперлась на ключ.

Каргер бормотал за дверью какие-то извинения, но она ему не открыла.
* * *

Все последующие дни Мэрилин ждала звонка Каргера, но он не позвонил. Сама она несколько раз была готова позвонить ему под любым предлогом. Каргер постучался в дверь Мэрилин лишь через несколько недель после их разрыва. Она ему не открыла. И на этот раз друзья сказали Каргеру: «Ты терзаешь самого себя с достаточным мужеством, чтобы не нуждаться в помощи». Она боролась с собой, чтобы ему не открывать. Она знала, что спустя четверть часа он опять станет рассеянным и мечтательным, раздумывая, как бы ему опять отвертеться.

В конце концов она крикнула из-за двери:

– Мы поженимся? Каргер бессвязно бормотал:

– Я... Понимаете...

– Вы бегаете, бегаете, но с твердым намерением не прибежать, – сказала она.

Фильм «Эти дамы из мюзик-холла» был забыт через две недели после выхода на экран.

«Коламбиа» не возобновила контракта с Мэрилин Монро, срок которого истек 8 марта 1948 года. И она опять стала позировать, снимаясь для легкомысленных журналов.

У Джо Шенка, одного из боссов «Фокс», была племянница, посещавшая ту же школу драматического искусства, что и Мэрилин, – «Актерскую лабораторию». Эта племянница рассказала дяде, что бедную девушку выставили за дверь «Коламбии», как в свое время за дверь «Фокса». Шенк позвонил Гарри Кону, президенту «Коламбии», чтобы поставить его в известность о непонятном обращении с этой «звездочкой».

Гарри Кон начинал свою карьеру еще в период немого кино тапером. При его отталкивающей внешности работа в темном зале вполне его устраивала. Лысый, с бычьей физиономией, приземистый, он стремился сразу же внушить своим визитерам, что он чудовище, чтобы те в конце концов усомнились в этой совершенной очевидности. Выставление себя таким напоказ облегчало его душу. Сидя в огромном кресле-качалке, он без обиняков заявлял журналистам, которых был вынужден принимать:

– Не пишите обо мне ничего хорошего. Все равно вам никто не поверит.

Желая дать понять, что аудиенция окончена, он нажимал на педаль под письменным столом – прием, заимствованный им у Муссолини, которого он снимал для документального фильма. Видя, что двери распахиваются, посетитель вынужден был уходить, в то время как Кон продолжал возлежать в своем кресле. Он мог ангажировать писателя, нелестно отозвавшегося о нем, заплатить ему несколько тысяч долларов и изолировать в комнатушке, не давая ему никакой работы, просто для того, чтобы поиздеваться над ним в свое удовольствие; так продолжалось в течение месяца, потом жертву выставляли за дверь. На похоронах Кона в 1958 году было столпотворение. Зрелище нескончаемой похоронной процессии, шествовавшей за гробом человека, вызывавшего такую ненависть, напоминало коллегам Гарри Кона его любимую фразу, которую он произносил, приступая к новому фильму: «Дайте людям то, что они хотят видеть, и они потянутся к вам толпами».

Итак, именно к этому Гарри Кону пришла однажды утром на аудиенцию в его огромный кабинет Мэрилин. Даже не сказав ей «здравствуйте», а просто кивнув, словно речь шла о доставленной ему партии товара. Кон ощерился (это был тик), встал и, протянув руку, словно в гитлеровском приветствии, указал на большую картину, украшавшую стену. На ней была изображена яхта.

– Моя игрушка, – сказал он. – Я отдыхаю на ней во время уик-эндов.

– Красивая, – сказала Мэрилин.

Тогда Кон тяжело опустил руку на шею Мэрилин. Так укрепляют ярмо на рабочей скотине.

– Вы побываете на ней в следующий уик-энд.

– Я не люблю сборищ, – высвобождаясь, сказала она.

– Мы будем только вдвоем, – возразил он.

– А ваша жена?

У нее другие дела! – выкрикнул Кон.

– В таком случае вы будете на своей игрушке один.

– Что ж, – сказал Кон, указывая ей на бульвар за окном. – У меня для вас ничего нет. Но напротив требуется продавщица кукурузных хлопьев. Табличка видна отсюда.

Выйдя от Кона, она перешла бульвар, подошла к стеклянному сосуду, в котором подпрыгивали кукурузные хлопья, похожие на снег. Но табличку с надписью «требуется продавец» уже сняли.

Кредитная компания, которой Мэрилин задолжала несколько взносов, конфисковала ее машину. Она снова почувствовала себя потерпевшей кораблекрушение.

В раю нефти, апельсинов и кино она вдруг стала похожа на тех иммигрантов, которых изолировали – они живут в фургонах под Лос-Анджелесом без права жительства в городе успеха. Ей не хватало пятидесяти долларов, чтобы выкупить свою машину и снова почувствовать себя человеком. В самом деле, как передвигаться по такому множеству предместий, по этим протянувшимся на десятки километров авеню, среди рабочих авиационных заводов, среди слишком красивых женщин, ищущих применения своей красоте, и огромного количества пенсионеров, приехавших умирать в штате? Как жить здесь без машины?

Ветер с шумом срывает ветви с пальм. Там, где торжествует молодость, возвышаются и древние жители земли – секвойи. Померанцевые деревья сверкают в темноте, как золотые копья.

На верхушке часовни вертится светящийся крест. В этих местах астрологи так же богаты, как нефтепромышленники. Реактивные самолеты разверзают небо. Но среди благоухающих холмов, среди зеленых долин, где цветут виноградники и персиковые деревья, вас может постигнуть несчастье: у вас не найдется пятидесяти долларов для очередного платежа за машину, приобретенную в рассрочку. Так к чему же совершенствовать фигуру, отрабатывать дикцию, стараться выглядеть обаятельной и избавляться от наваждения призраков, если у вас отняли машину? Словом, как раздобыть эти пятьдесят долларов честным путем?

Том Келли, фотограф, снимавший Мэрилин для рекламных фотографий, как-то сообщил ей, между прочим, что за снимок для календаря, где каждый месяц года представлен нагой девушкой, платят пятьдесят долларов.

Когда у Мэрилин отняли машину, она позвонила Келли. Она сказала, что согласна позировать для календаря, но только инкогнито.

Она отправилась к нему на Сьюворд-стрит с наступлением темноты, будто какой-нибудь злоумышленник.

Келли жил с женой в небольшой вилле, загроможденной софитами, рефлекторами, искусственными пальмами, диванами, плетенными стульями, картонной ванной и другой бутафорией, позволяющей как-то оживить фон, на котором снимались женщины, передать движение, атмосферу.

Сначала Мэрилин потребовала, чтобы ее сфотографировали в очках, скрывавших глаза, а ля Грета Гарбо, но такая неуместная фантазия заставила Келли прыснуть со смеху. Готовая разрыдаться, она спросила его, что ей надо сделать, чтобы остаться неузнаваемой. На это Келли ответил, что она не настолько известна, чтобы ей беспокоиться. У Келли был рост дровосека. Он всегда был в хорошем настроении. Он посоветовал Мэрилин улыбаться чуть неестественно, чтобы придать лицу выражение, какого в повседневной жизни не увидишь. Улыбка – самая верная маска.

Поддавшись на уговоры, Мэрилин откинула страх и отбросила одежду. Сеанс длился добрый час. Келли сделал множество снимков – молча, с точностью и подвижностью хирурга. Затем Мэрилин оделась и предстала перед огромным усатым Келли и его тщедушной женой, грустно улыбавшейся рядом с ним, как будто бы в конечном счете она испытала то же, что и натурщица. Мэрилин бросила просветленный взгляд на пальмы, лестницу, софу, ванну и расписалась в получении пятидесяти долларов. Она расписалась чужим именем и не своим почерком: «Мона Монри...»

Потом она удалилась с таким же чувством, как и пришла, – словно она что-то украла. Она получила пятьдесят долларов, к ней вернется ее машина, следовательно, вернется достойное место в штате солнца.
* * *

Почти целые дни проводила она в закусочной Шваба, посещаемой мнимыми и подлинными художниками, газетными хроникерами, репортерами светской хроники, дельцами из мира кино и множеством «звездочек», которые время от времени жевали сандвичи и, перелистывая журналы, ждали. Как бы то ни было, но между телефонными звонками, за потягиванием апельсинового сока и перелистыванием журналов время проходило быстро. Мэрилин ждала, но не какого-нибудь мужчину, она ждала, когда ей поклонится толпа. Она не слушала христианских девушек из «Голливудской студии», которые предостерегали ее об опасности такого ожидания в публичном месте. Ей объясняли, что женщина, не преуспевшая в кино, непременно опускается до панели. Женщина, не обретшая желанного счастья, утрачивает интерес к тому, чтобы блюсти себя, и «отдается на потребу мужских желаний».

Мэрилин пожимала плечами. Она продолжала пить апельсиновый сок и листать журналы с фотографиями кинозвезд. Каким-то чужим, усталым голосом она заявляла, что не другим, а ей самой решать, преуспела она или нет. Ее успех зависит только от ее собственного решения. Мужчины глубоко заблуждаются, если воображают, что она существует только для них. Она составляла пару только своей мечте.

Здесь-то, в закусочной Шваба, Мэрилин прослышала – слухов тут было хоть отбавляй, – что компания братьев Маркс ищет для своего нового фильма сногсшибательную блондинку. Она позвонила Лестеру Коуэну, продюсеру «РКО» и, заикаясь, заявила ему, едва слышным жеманным голосом, что она блондинка, которая годится для любых амплуа. И особенно в тех случаях, когда сценарию недостает огонька. Коуэн, осаждаемый по телефону сотнями истеричек, усмехнулся и пригласил незнакомку только потому, что его развеселило ее заявление. Однако, уточняя час свидания, он бросил: «Предупреждаю. Эта роль не сделает вам карьеру, она просто выход».

Речь шла о финальной сцене фильма «Счастливая любовь». Блондинка, которую искал Граучо Маркс, должна была, не произнося ни слова, кокетливо пройти через его кабинет. Глядя на ее походку, Граучо тупо таращил глаза поверх очков, испуская свист, напоминающий звук лопающегося воздушного шара.

Это был последний фильм братьев Маркс.

Коуэн пригласил Мэрилин в студию на следующий день в семь тридцать. Она явилась в назначенный час в очень декольтированном облегающем платье с блестками.

– Надо, чтобы вы произнесли хотя бы несколько слов, – сказал Граучо. – Я ничего не предусмотрел, но было бы жаль оставить без всякого текста роль такой женщины, как вы, ну хотя бы ради нашего знакомства.

– Почему бы и нет? – чуть слышно произнесла Мэрилин.

Камера замурлыкала.

– Что я мог бы сделать для вас? – спросил Граучо, когда она вошла в его кабинет, мелодраматично покачивая бедрами. И, не дождавшись ответа, повернулся лицом к камере и прошептал: «Как будто я не знаю и сам!»

Он снова перевел свой пылкий взгляд на Мэрилин:

– Что с вами?

– Меня преследуют мужчины! – сказала она и стала удаляться из поля зрения камеры, как всегда вызывающе виляя бедрами.

Тут Коуэн сказал Мэрилин:

– Мы еще встретимся... И положитесь на меня.

– В чем?

– Да так.

И добавил:

– Положитесь на меня, и вы станете знаменитой!

Несколько дней спустя в светской хронике известной Луэллы Парсонс, одной из голливудских сплетниц, впервые упоминалось имя Мэрилин Монро: «Коуэн из «РКО» уверяет, что открыл новую звезду – Мэрилин Монро. Он намерен заняться ею лично...»

В Голливуде иногда достаточно одного слова журналиста, чтобы кинозвезде было обеспечено счастье и благополучие. Любой репортер, располагающий хоть крошечным местом в печатном периодическом органе, представляет собой силу, чуть ли не равную силе промышленных королей. Люди пера здесь всемогущи. Они могут и создать звезду, и погубить ее. Иногда они могут на ком-нибудь отыграться за свою неудавшуюся карьеру, с легкостью вынося как смертные, так и оправдательные приговоры.


* * *

На следующий день после появления этих строк Мэрилин окружили в закусочной Шваба завистливые соперницы. У нее создалось впечатление, будто ей вдруг предоставили огромный кредит. Ей надо было срочно купить что-то очень дорогое, чтобы обрести уверенность.

Она отправилась в ювелирный магазин на Голливудском бульваре, торговавший в кредит, и, показав заметку, подписанную Луэллой Парсонс, спросила, на какую сумму она может рассчитывать.

– На пятьсот долларов, – ответил ей ювелир.

Прикрывшись болтовней голливудской сплетницы, она стоила в десять раз больше, чем обнаженная на сомнительном календаре неизвестно какого года.

Она выбрала золотые часы и приложила к руке. Но это были мужские ручные часы. Она чувствовала себя безысходно униженной.

Сплетня Луэллы Парсонс чересчур запоздала. Ей уже пришлось выставлять напоказ свое тело. Она была всего лишь нагой моделью, жалким предметом в руках нескромного фотографа. У резвящегося пуделя и то больше индивидуальности, чем в тот момент было у нее.

«Опустите прядь на щеку», – советовал Келли. Она должна была по команде напускать на себя томный чувственный или сомнительный вид. Ветка искусственной лилии отбрасывает тень на ее живот. Несколько воздушных шаров, слишком короткая рубашка, клетка с канарейками, гитара, служащая фиговым листком, английская шляпа с булавкой, блузка из перкаля, брошенная рядом... И всегда множество воздушных шаров, свечей...

Как устала она быть непристойной моделью.

Она воображала, что по-прежнему влюблена во Фреда Каргера, и донимала его телефонными звонками, меняя голос. Она ждала его перед дверью и у турникета «Коламбии», подобно многим бедным девушкам, которые надеялись встретить здесь кого-нибудь из знакомых, рассчитывая на их протекцию. Наконец однажды она подловила его и схватила за руку. Он смотрел на нее испуганно, будто она покушалась на его жизнь. Мэрилин поспешила застегнуть на его запястье золотые часы с браслетом, стоившие в десять раз дороже ее нагого тела, и убежала, чтобы он не смог ее догнать и возвратить подарок.

Своим подарком Мэрилин хотела доказать этому человеку, что она не пустое место, она зарабатывает деньги и заслуживает уважения; это не был бы брак с какой-то пустышкой.

Принимая покровительственный вид, Лестер Коуэн сулил «звездочкам» «будущее»; так, будучи робким, он надеялся получить желаемое, не домогаясь его в открытую.

Это «будущее», ежедневно сулимое Коуэном, тотчас же было предложено и Мэрилин в виде фильма, который мог принести ей миллион долларов, при этом за полуторачасовой сеанс она не должна была делать ничего такого, чего уже не делала, мелькая на экране: вилять бедрами и приоткрывать рот, словно вынутая из воды рыба.

Постепенно этот миллион становился для Мэрилин навязчивой идеей. Не то чтобы она предназначала эту сумму на приобретение определенной ценности; просто она хотела потрясать этим состоянием как доказательством своего существования, своей индивидуальности, своей «ценности». Она хотела получить свой миллион долларов с упорством одержимых, потому что этот миллион, думала она, женит на ней Фреда Каргера. Надо было доказать ему, что она не пустое место, вопреки обидному предположению, высказанному им до того, как его выставили из комнаты.

Она донимала Коуэна своими просьбами, но принадлежала ему не больше, чем всем остальным. Наконец Коуэн заверил ее, что придумал для нее беспрецедентный «трюк», который мог стать прелюдией к ее кинематографической карьере. Она совершит оплаченную «Коламбией» поездку, чтобы рекламировать фильм братьев Маркс «Счастливая любовь». Он тут же вручил ей чек, чтобы она могла соответственно одеться.

– Мы заставим думать, что вы героиня фильма, – сказал Коуэн.

– Но ведь я не героиня!

– В Голливуде, детка, надо поддерживать ложь до тех пор, пока она не станет правдой.

– В таком случае, когда же мне выезжать в эту поездку лжи?

– Если можете, завтра.

Рекламный агент, которому поручили сопровождать маленькую женщину с волнующей походкой усадил ее в лимузин, и Мэрилин была доставлена к спальному вагону поезда, направлявшегося в Нью-Йорк. Мэрилин покинула наконец закусочную Шваба, и теперь ей казалось, что она отправляется на завоевание мира. После Вермонт-авеню, едва начался испанский Лос-Анджелес с аркадами и внутренними двориками, она уже пришла в восхищение потому, что мир начинается не за горами, и еще потому, что она снова верила в возвращение к ней Каргера. Первый рекламный агент, приветствовавший ее на платформе, сунул ей в руки размноженный на ротаторе текст с нелепыми, по большей части выдуманными подробностями, предназначенным для рекламы фильма. Он посоветовал ей делать все, чтобы понравиться журналистам, ибо они в таком деле всесильны.

Во время остановки в Чикаго другой рекламный агент потащил ее в буфет, торопясь рассказать ей несколько историй, придуманных им накануне ночью в расчете растрогать журналистов – ни дать ни взять мать, дающая наставления дочери перед первой брачной ночью.

Наконец, на вокзале Хармон за сорок минут до прибытия в город последний агент сел в поезд, чтобы предложить Мэрилин три только что срезанные белые орхидеи, которые она должна была приколоть на свой голубой костюм.

На ней была белая блузка и бархатный беретик. Она казалась маленькой, чопорной, словно иностранная гувернантка, направляющаяся в семью состоятельных людей. Она была похожа на сироту, идущую в школу. На большом центральном вокзале нанятые Лестером Коуэном фотографы, что-то крича, бегали по платформе – это составляло часть ритуала. Фотографы беспрестанно щелкали блицами. Они были скверно одеты, дурно настроены и полны высокомерия.

Мэрилин с увлечением выполняла их указания. Она кривлялась и ломалась, копируя виденное в кино. Схватив рожок с мороженым, продававшимся на перроне, и облизывая его языком, она улыбалась, оборачивалась, кивала, смеялась, клала ногу на ногу. После этого ее проводили в изысканный отель на Пятьдесят девятой стрит.

Три дня провела она в этом отеле, созерцая находившийся напротив фонтан. А в перерывах позировала – и ничего другого. Она позировала, впадая в крайность, – позировала всюду, где бы ни потребовали фотографы, – на улице, в ресторане, улыбаясь ребенку. За ее внешностью, за красивыми руками, золотистыми волосами, томным взглядом, чувственными, растянутыми в улыбке губами никто ничего не видел...

Так, благодаря своему дару копировать, принимать легкомысленные позы и строить приятные мордочки она получила множество фотографий и интервью, из которых одно послужило ей важной рекламой: интервью с Сиднеем Филдсом из «Нью-Йорк Дейли Миррор» от 27 июня 1949 года. Когда позднее один журналист спросил Филдса, почему он уделил столько внимания этой манерной девчонке, Филдс задумчиво ответил: «В ней чувствовалась сила, старина... Жизнь била в ней ключом...» И смущенно добавил: «По-моему, если человек кажется счастливым, это заразительно... Хочется сделать его еще счастливее».

Еще в школе, желая казаться прилежной, Мэрилин пачкала пальцы чернилами. Теперь ей ничего не стоило симулировать радость жизни, изображая восторженную улыбку.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка