Сильвэн ренер "трагедия мэрилин монро"



Сторінка3/14
Дата конвертації15.04.2016
Розмір2.35 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

* * *

Мисс Снивли, заведующая агентством «Голубая книга», напыщенная старая дева, поняла, что отчаяние Нормы Джин оборачивается в ее пользу. «Хьюз обещал вам пробные съемки? Мы этим воспользуемся!» Она доверила Норму Джин заботам Элен Эйнсворт, которая, подобно любому другому на ее месте, решила воззвать к фирме, соперничавшей с «РКО», поставив ее в известность о том, что «РКО» проявляет к Норме Джин интерес.

Так Норма Джин была представлена Бену Лайону из «XX век – Фокс». Бен Лайон – звезда немого кино – с появлением звука в кино оказался за экраном. Теперь он зарабатывал деньги, выискивая таланты, и, признаться, делал это неохотно. Норма Джин наконец-то проникла за толстые стены, ограждавшие голливудские киностудии. Миновав бунгало штатных писателей, уголок озера, скалу, что-то вроде пустыни, край лагуны, макет парижской улицы и тому подобное, она в конце концов попала на ту часть территории, где разместилась администрация. Окружив себя фотоснимками и телефонами, Бен Лайон разыгрывал из себя властелина, который тратит на своих подданных драгоценные силы. Он пил маленькими глотками, не пресыщаясь, и любил возглашать: «Что такое успех? Еще один недуг этого мира!» Увидев Норму Джин в сопровождении ее десятипроцентного ментора, он заявил уставшим голосом:

– Раз Хьюз интересуется ею, значит, она будет наша. – Положив пальцы на подбородок, как на арфу, он продолжил, делая вид, что размышляет: – Я хочу снять ее на пробу в цвете. Но мне нужно время, чтобы получить разрешение старика Занука.

– Сколько времени? – спросила мисс Эйнсворт.

– Две-три недели.

– Могу вам предоставить самое большее сорок восемь часов. По истечении этого срока мы пойдем к любезному Говарду.

– Вы ставите меня в затруднительное положение, – сказал Бен Лайон. – Но я согласен... Буду работать без разрешения.

Целые сутки Норма занималась волосами, массировала шею, подкрашивала губы, поворачивала ступню вправо и влево от щиколотки, лежала, подняв ноги к стене, изучала свои кости, мышцы, вздыхала и охала, когда бедра казались ей слишком толстыми или она замечала складку на колене.

Бен Лайон принял Норму Джин и ее десятипроцентную покровительницу с видом заговорщика: «Я иду ради вас на большой, очень большой риск... Если старик разозлится...».

Пресловутые пробы проводятся в кино по неизменному шаблону. Неофиту отводят двенадцать минут, в течение которых он должен додавать реплики профессиональному актеру или актрисе. Именно такой контраст и позволяет выяснить, на что способен претендент.

Но поскольку на этот раз Бен Лайон проводил пробную съемку без ведома босса, он не мог прибегнуть к услугам какой-нибудь актрисы, имеющей контракт у «Фокс», и Норма все двенадцать минут должна была играть одна, не произнося ни единого слова. В присутствии этого обманувшегося в своих мечтах честолюбца, ставшего профессионально безразличным и зевавшего в своем кресле, Норма Джин не только не стушевалась, но наоборот, воспрянула духом и как-то почти лихорадочно оживилась. Ей придало смелости то, что ей, заике, выпала счастливая случайность сниматься в пробе без диалога. Оператор Леон Шамрой, ждавший Норму Джин на съемочной площадке, был ветераном «Фокс». Жизнерадостный весельчак, он умел увлекаться всем, даже ничего не значащими пустяками. Он снимал благоговейно, наслаждаясь спектаклем. Съемка, не получившая санкции Занука, проходила в половине шестого утра. Накануне на этой площадке снимали фильм «Мама выглядит по-другому» с участием Бетти Грейбл, звезды «Фокс». Норму оставили на минутку в артистической уборной, но ей там нечего было делать. Она давно уже была готова и чувствовала себя слишком напряженно. Она чуть не упала, запутавшись своими высокими каблуками в проводах. Она напоминала манекен с плохо прикрученными ногами и руками. Ей разрешили делать все, что она захочет. И она решила всесторонне продемонстрировать собственную персону. Она лишь повторяла те жесты, которые вынуждена была проделывать сотни раз, снимаясь для иллюстрированных журналов; зажгла сигарету, выпустила дым, села на стул, растоптала сигарету каблуком, словно таракана; она изобразила нетерпение, испуг, она улыбнулась и вытянула губы, словно предлагая их для поцелуя. Эти суетливые движения гигантского насекомого под ослепляющим светом юпитеров заполнили в конце концов две бобины.


* * *

В Лос-Анджелес, равнинный и солнечный, перенаселенный и обезличивающий своих обитателей, уже с давних пор устремлялись молодые и старые, десять тысяч каждый месяц, жаждущие солнца, тихой смерти или внезапной славы. Старики наслаждаются прообразом рая и постепенно начинают воображать, что в этом крае солнца они будут жить вечно. Молодые надеются, что кинопленка запечатлеет их улыбку на веки веков.

Сейчас бульдозеры выкорчевывают апельсиновые деревья. Современная индустрия, строя в Калифорнии допотопные ковчеги, успешно соревнуется со сказочным миром кино. Здесь электрические машины мостят дороги, сжатый воздух подрезает виноградные лозы, а помидоры зреют так же быстро, как в мультипликационных фильмах Уолта Диснея. А еще в Калифорнии строят ракеты для полетов к звездам. Но люди здесь все еще жестоко обманываются в своих мечтах.

Джон Гилберт, звезда немого кино, появляется однажды вечером в одном из бальных залов Голливуда. В вихре танца с него слетает парик и попадает под ноги танцующим. Он спешит поднять его. А на утро кончает жизнь самоубийством в своем замке на холме, в сеньории, которую он приобрел, изображая сеньоров на экране. Дебби Рейнолдс, еще недавно блиставшая на экране, обманута и покинута мужем. Она, которую всегда видели только в великолепных вечерних туалетах, появляется перед журналистами, чтобы показать свое материнское горе, в джинсах, с волосами, заплетенными в косы, и булавками, которыми закалывают на груди платье кормящие матери. Она нашла фотогеничный ракурс для показа своего несчастья.

Радостные, восхищенные герои экрана – отчаявшиеся люди в жизни.

Кратчайшая дорога в рай измеряется метрами, отделяющими первые ряды зрительного зала от светящейся полосы экрана. Поэтому улицы, бары, рестораны, магазины кишат девицами и юнцами, живущими одной надеждой на пробные съемки.

Школы танцев и косметические кабинеты, залы, где читают лекции о воле, психике, тайне успеха, всегда переполнены. Девицы, вертящие юбчонками на теннисном корте, та, которая обслуживает вас в кафе, и даже та, которая смеется слишком развязно и громко, – все они рассчитывают в один прекрасный день попасться на глаза «искателя талантов».

Они деланно улыбаются и ждут нередко годами, если не всю жизнь, пробной съемки, уверенные, что это первый шаг к славе.

Может ли потерпевший кораблекрушение, завидя вдали белый парус, представить себе, что он не будет спасен? Точно так же, когда просмотр пробного куска тут же сопровождается заключением контракта – тот же белый парус на горизонте, – потерпевшая кораблекрушение не может сомневаться в том, что лодка, на которую ее подобрали, доставит ее на землю, к людям.
* * *

Контракт, связывающий Норму Джин Доуэрти с «XX веком – Фокс», был подписан в конце августа 1946 года.

– Каким именем подпишете вы свой контракт? – спросил Норму Джин Бен Лайон.

– Своим. Разве оно вам не нравится?

– Не нравится.

– Вам придется с ним смириться.

Сначала она считала, что носит имя отца, затем выяснилось, что это имя матери, теперь оно было ничьим. Она залилась долгим ребяческим смехом.

– Имя не имеет значения, – сказала она. – Ведь у имени нет фигуры.

– Имя говорит о многом, – сказал Бен Лайон, дремавший в кресле-качалке. – В кино требуется легко запоминающееся имя, о котором люди могли бы мечтать. Можно называться Нормой Джин Доуэрти, если продавать в антракте ириски, но это имя не годится для кинозвезды, а вы, я полагаю, хотели бы стать ею. Имя должно ласкать слух и запоминаться. Вы должны принять имя вашего подлинного супруга – толпы! Именно с ней состоится бракосочетание. Благозвучное имя даст лишний маленький шанс. Каждый месяц из сотни тысяч претендентов, стремящихся стать звездами экрана, это едва ли удается двоим. Перечислите мне названия цветов, птиц, хищных зверей – кратких, звучных, тающих во рту...

Бен Лайон, зевая, знаком попросил Норму остаться. Он рассмеялся, вспомнив об одном кинодеятеле, который предложил Элиа Казану переделать свой фамилию на другую, более звучную и мужественную. «Уж лучше бы вас звали Сезанн!» – неожиданно воскликнул он. Казан обратил его внимание на то, что Сезанн – фамилия выдающегося французского художника, пользующегося всемирной известностью. Тот, нимало не смутившись, ответил: «Сделайте только хороший фильм, и ни одна душа об этом типе даже не вспомнит».

– Мэрилин – вот, пожалуй, подходящее имя, – сказал он. – Но фамилия, гм... какая фамилия может понравиться толпе? Только не Бэйкер и ничего в этом роде! Ни булочник, ни мясник, ни возделыватель кукурузы. Почему бы не что-нибудь солидное, всем известное, проверенное? Например, почему бы не фамилия бывшего президента Соединенных Штатов? Фамилия, которая в сочетании с именем Мэрилин зазвучит совершенно по-новому: Мэрилин Монро. Это звучит немного лучше, чем, скажем, Мэрилин Линкольн или Мэрилин Тафт. Что вы об этом думаете, крошка? Вы страдаете без отца и матери. Сегодня я заменю вам их.
ШКОЛА ПОРОКА

Норма Джин Доуэрти, ставшая Мэрилин Монро, заполучив контракт, связывающий ее с «Фокс», чувствовала себя опьяненной счастьем. Но крупные кинокомпании заключали десятки аналогичных контрактов, не придавая им ни малейшего значения. Они ангажировали всех этих мальчиков и девочек, однако это ничего не значило. Коллекционирование «звездочек» – один из элементов фетишизма, свойственного голливудской кинопромышленности. Она действует так же, как колдун, манипулирующий возможно большим числом амулетов в расчете, что какой-нибудь из них вызовет дождь. Но для той, которая мечтает стать кинозвездой, с этим контрактом начинается убийственный процесс обесценивания. Заключившая его кинокомпания ждет, пока «звездочка» померкнет и перестанет представлять какую бы то ни было опасность в том смысле, что никакой другой кинокомпании она уже не будет нужна, а потом от нее избавляются. Она может вернуться на свое жалкое место, стать машинисткой, учительницей или просто домашней хозяйкой; но чаще всего она становится гардеробщицей, косметичкой или даже потаскушкой.

«Теперь застегните туфли» – такое указание услышишь на всех пробных съемках. Мэрилин, питающая надежду стать кинозвездой, по сто раз в день застегивает туфли перед зеркалом. В ожидании роли она постоянно воображает, что находится перед объективом кинокамеры. И этот объектив кажется ей взглядом безжалостного наблюдателя.

«Актрисе под контрактом» регулярно выплачивают некоторую сумму денег, чтобы она не впала в полное отчаяние. Время от времени возникают какие-то обстоятельства, которые дают ей повод думать, то дело идет на лад. Кинокомпания посылает к ней инспектора рекламного отдела с поручением собрать сведения и заполнить анкету, необходимую для рекламы. Она сообщает данные о своем весе, росте и тому подобное, перечисляет любимые кушанья, любимые виды спорта. Такие анкеты заполняют картотеки и почти никогда не извлекаются из них. Рассказ о себе Мэрилин решила превратить в милую розовую сказку. Поскольку она уже представляла себе свой триумф, то решила показать себя несчастным ребенком, пережившим слишком много горя, чтобы триумф этот обрел характер чуда – стал заслуженным вознаграждением за все ее страдания. И вот она засыпала Роя Крафта, явившегося к ней от «Фокс», рассказами о грязной посуде, которую ей приходилось мыть в приюте, о мерзких обязанностях, которые взваливали на нее родители-кормильцы. Она придумала даже историю об изнасиловании ее стариком в одном из пансионов, когда ей было восемь лет. Почему изнасилование? Потому, что хуже этого уже ничего не придумаешь. Но даже такая страшная выдумка в конце концов была не страшнее правды, заключавшейся в том, что она не знала отца, а ее мать была умалишенной и, можно сказать, вовсе не существовала.

Трудно было передать тот ужас, тот иссушающий душу мрак, которые парализовали ее детство. Его, этот ужас, надо было выразить через что-то столь же ужасное, но более доходчивое, точно так же, как большой писатель сознательно искажает реальные события, чтобы придать им большую выразительность. Поэтому ложь Мэрилин была не столько ложь, сколько иносказательной передачей всего пережитого ею в действительности. В конце концов все свое детство Норма была только предметом – удобным в обращении, транспортабельным, сдаваемым в различные семьи, словно в камеры хранения при вокзалах, куда никогда не приходят поезда.

– Понимаете, – сказала она Рою Крафту, – пережитый мною кошмар делает меня безразличной к мужчинам.

И тут, словно в подтверждение своих слов, она обворожительно ему улыбнулась. В обтягивающих брючках, с округлившимися бедрами, Мэрилин положила на одно из них руку – она напоминала живую амфору.

Потом она наклонилась застегнуть туфли.

Сотни грязных тарелок, которые она вынуждена была мыть, изнасилование, потом выдумка про отца, «который обязательно объявится, когда увидит ее на экране», – все это было излито Рою Крафту в порыве откровенности, детской наивности и чистоты.

Рассказывая о себе и изображая высшую степень разочарования, молодая женщина не переставала кокетничать с собеседником, причем довольно грубо, почти вульгарно. Это его озадачивало. Вымыслы Мэрилин, лишенной детства, – ее декольте сводило с ума, казались неопровержимой правдой. Инспектор рекламного отдела «Фокс» прямо терялся, не зная, как ее охарактеризовать, как описать Венеру, показывающую зубки и не знающую, что ей делать дальше.


* * *

Наконец ей поручили крошечную роль, совсем пустячную. Она отделяется от группы статисток и говорит «здравствуйте» – всего лишь «здравствуйте» – видной актрисе Джун Хэйвер. Фильм назывался «Скудда Ху! Скудда Хей!», в нем показывали муки фермера, который никак не может справиться со своими мулами. Но и эта микроскопическая роль выпала при монтаже.

Готовясь к этому пустячку, которому не суждено было увидеть свет, Мэрилин уже была обессилена уроками пантомимы, танца, пения. Обессилена классическими тирадами, с которыми она обращалась к четырем стенам своей комнаты, обессилена, потому что она кружилась на высоких каблуках, потому что каждое утро и каждый вечер по полчаса держала ноги поднятыми у стены...

Прошел год после подписания контракта с «Фокс». Мэрилин была забыта, ее не приглашали сниматься. Она не могла больше мечтать о тридцати тысячах любовных посланий, которые кинозвезда получает каждую неделю. По утрам она не находила в своем почтовом ящике ничего, кроме рекламных проспектов и требований оплатить счета. Проспекты рекламировали средства преуспевания, ту или иную марку автомобиля, препарат для похудения, адрес косметического кабинета, учебник по психиатрии.


* * *

Покровительница Мэрилин (на условиях 10%) возобновила свои хлопоты о контракте, на сей раз с другой кинокомпанией. Ей это удалось с помощью искателя талантов Макса Арнова, который устроил ее протеже пробную съемку на «Коламбии». Контракт сроком на полгода, заключенный до 8 марта 1948 года, гарантировал мисс Монро сто двадцать пять долларов в неделю. В ожидании подходящей роли Мэрилин должна была заниматься со студийным репетитором Наташей Лайтес.

Наташа Лайтес жила на территории «Коламбии», в комнате, где царил нарочитый беспорядок, валялись книги, а на стене висел большой фотопортрет Макса Рейнгардта. Худая, некрасивая, она отыгрывалась за свою не удавшуюся ни в театре, ни в кино карьеру, унижая начинающих киноактрис, с которыми ей предстояло работать. Вместе с мужем, писателем левого направления Бруно Франком, она нашла прибежище в Голливуде, когда в Германии к власти пришли нацисты. Ее мечтой было стать великой актрисой в труппе режиссера Макса Рейнгардта. Свой провал она приписала политическим обстоятельствам, а не внешним данным или бездарности. С той поры у нее осталась ярко выраженная мания величия.

Наташа Лайтес прививала красивым девушкам комплекс неполноценности с единственной целью убедить, что их «прелести» вовсе не преимущество, а признак виновности перед ней, тощей и нескладной Наташей.

Она действовала в два приема: сначала смешивала дебютантку с грязью так, что та заливалась слезами, а потом, приняв маску великодушия, изображала покровительницу.

На студии она скорее играла роль жрицы в изгнании, нежели служащей, обязанной заниматься с начинающими киноактрисами. Жила она одна, так как муж оставил ее и по окончании войны возвратился в Германию.

Мэрилин явилась на первый урок Наташи Лайтес, опоздав на полчаса. Она надела белые брюки и белую кофточку. Наташе она показалась весьма вульгарной особой. Наташа повернулась к ней спиной, делая вид, что углубилась в толстенный словарь. Она притворилась, что листает книгу, отпивая чай из стоявшей под рукой чашки, а сама украдкой, с подчеркнутым безразличием наблюдала за ерзавшей на стуле молодой женщиной.

– Меня просили сделать из вас за три недели актрису. Неужели, по-вашему, это возможно? – рявкнула она, захлопнув словарь, будто выстрелила из пистолета.

От волнения у Мэрилин сжало горло, и она только качнула головой.

Швырнув ей книгу, Наташа попросила прочесть несколько строк. Она процедила сквозь зубы, но достаточно внятно: «За три недели сделать большую актрису из недотепы! Вы понимаете, что от меня требуют чуда?» Пока Мэрилин пыталась читать текст, Наташа небрежно подпиливала ногти.

Потом она взвизгнула своим тонким голоском:

– Да я вас не слышу, детка!.. Я не разбираю ни единого слова!

Мэрилин, опешив, умолкла.

– Как вы говорите? Я хочу сказать, вы открываете рот, когда говорите? Что-то не заметно, скорее похоже, что вы его закрываете. Но странное дело, когда вы молчите, ваш рот все время приоткрыт, как будто вы что-то говорите. Надо признаться, это довольно-таки странно. – Тем более, что все ваше тело не перестает ходить ходуном. Ведь вы хотите стать актрисой, а не уличной девкой! Тогда открывайте рот, когда требуется, и перестаньте дергаться!

Наташа с облегчением улыбнулась, потому что Мэрилин начала плакать. Она заявила с легкой издевкой:

– Меня уже поразили ваши фотографии: везде у вас приоткрытый рот. Запомните, детка, это неприлично!.. Разве что у вас во рту полипы, но тогда вам их нужно удалить, а потом уж лезть в актрисы.

Рыдания Мэрилин, которых так ждала Наташа, были для нее как бы сигналом к примирению, клятвой верности ее персоне. Она подошла к молодой разочарованной женщине, взяла ее за руку и стала утешать, обещая, что «позаботиться о ней, как о родной дочери». Надо ли подчеркивать, что это обещание не сулило добра.

Мэрилин была безутешна. Казалось, предаваться самоунижению для нее одно удовольствие. Причинить ей больше горя, чем она уже пережила, было невозможно. В своем слишком белом наряде она вдруг стала выглядеть подростком, который ничего не смыслит в кознях взрослых и с отчаянием взирает на них своими голубыми глазами.

Это даже превзошло ожидания Наташи Лайтес. Отбросив свои повадки разгневанного идола, она ласково пробормотала:

– Мы будет работать вместе, дитя мое.

На «Коламбии» так и не поняли, что же произошло, чем околдовала Наташу эта Монро. В самом деле Наташа Лайтес, почти всегда отзывавшаяся о девушках, которых ей вверяли, либо сдержанно, либо с разочарованием, пела новенькой восторженные дифирамбы. Мэрилин была во сто крат послушнее, покорнее всех дебютанток, с которыми ей приходилось иметь дело. Вот почему Наташа Лайтес отзывалась о ней словно мать, долгое время остававшаяся бездетной и теперь наслаждавшаяся своим ребенком, невзирая на его несовершенство.
* * *

Итак, Мэрилин Монро обрела мать в лице худой и смуглой Наташи; ей оставалось обрести отца тоже в стенах «Коламбии». Он принял облик Фреда Каргера, который занимался с дебютантками музыкой.

С помощью Наташи Лайтес Мэрилин Монро наконец получила роль в серийном фильме «Эти дамы из мюзик-холла». Она должна была сыграть в нем девицу, выступающую в стриптизе и влюбленную в богатого парня. Однако матери обоих героев препятствуют браку. Мэрилин появлялась в двух музыкальных номерах. Восемь девушек в коротких юбочках, качая на руках больших кукол, распевали: «Каждой крошке нужен папа». Затем Мэрилин пела дуэтом с героем картины: «Все знают, что я тебя люблю!» и «Каждой крошке нужен папа».

Фреду Каргеру, заведующему музыкальной частью «Коламбии», композитору, аранжировщику и дирижеру, поручили репетировать с Мэрилин песенки из фильма. Она боязливо напевала перед ним все те же нелепые куплеты.

Эта робкая, косноязычная дебютантка приводила Каргера в отчаяние. Он и сам страдал от своей робости, но робость других он воспринимал болезненно, словно прямое напоминание, личный выпад. Продавшись «Коламбии», он руководствовался девизом слабых: «Приходится выбирать между жизнью и призванием». Отрекшись от призвания из страха испытать нужду, он считал, что сделал здравый выбор, предпочтя жизнь. Он замкнулся в своем отречении. У него был спокойный, усталый голос – голос больного, обращающегося к таким же, как он, больным.

– Вечерами вы будете работать над определенным куском, а по утрам мы будем отшлифовывать этот кусок вместе, – сказал он Мэрилин.

– Не надо бояться... Всему можно научиться.

Провожая ее, он добавил:

– Не имеет цены лишь то, что заложено в нас с вами с самого начала и чему научиться невозможно.

Деловые встречи, регулярно дважды в день, с Фредом Каргером в конце концов повлияли на настроение Мэрилин, и она впала в меланхолию. Она жила тогда, как студентка, снимая комнату на Сансет-Стрип. Она только и делала, что взвешивалась, занималась макияжем и, сидя в ванной, невнятно напевала свои песенки. Других развлечений у нее не было. Жизнь представлялась ей хронической болезнью. Зараженным ею не оставалось ничего иного, как непрестанно мыться, напевая глупейшие куплеты.

Каргер был неизменно любезен, но держался на почтительном расстоянии. Однажды она решила не пойти на урок, надеясь, что произойдет какой-нибудь сдвиг в их отношения?: – так раньше она убежала из приюта, чтобы посмотреть, «чем это кончится». Может быть, дальше дело пойдет на лад. Во время одного из посещений Каргера в его кабинете на студии у нее вдруг екнуло сердце. Окончив расшифровывать партитуру, он повернулся к Мэрилин, не сняв очки, тогда как обычно, едва закончив играть, сразу же снимал их. У него были мутные, утомленные глаза. Он казался усталым и уязвимым. Его взгляд за очками словно звал на помощь. И она почувствовала непреодолимое желание поцеловать его, прижаться к нему. Ей казалось, что она давно ищет именно такого человека, тихого и незаметного.

Итак, Каргер позвонил своей ученице, чтобы справиться о причине ее отсутствия. Она сказалась больной и сразу повесила трубку. Она очень любила притворяться больной, словно один этот факт мог привлечь к ней внимание, внушить уважение, которого она не могла добиться иначе. Быть может, сказываясь больной, она хотела заставить появиться родителей или того, кто смог бы протянуть ей руку, понять ее и утешить.

Удивленный, немного встревоженный Каргер пришел навестить ее. Что у нее болит? Разумеется, она не могла объяснить точно. Она больна, разве этого недостаточно? На самом деле она страдала от апатии, от тоски. В конце концов она призналась в этом. Но почему у нее такое подавленное состояние? Она тщетно придумывала причину и наконец торжествующе, с успокоительной улыбкой заявила, что ее угнетают долги и ей нечем платить за комнату, даже такую скромную.

Каргер вдруг нашел, что в своем смущении и в своей неловкости Мэрилин очаровательна. Он заявил, что она страдает от одиночества, недуга, знакомого и ему, и что от него легко избавиться. Он посоветовал ей переселиться в женский отель «Голливудская студия» по соседству с «Коламбией» Там она будет окружена другими молодыми женщинами, некоторые из них наверняка находятся в аналогичном положении. Одиночество – скверный советчик, и его любой иеной надо избегать. Только человеческая теплота помогает бороться с одиночеством, так же как горячие напитки помогают успешно бороться с гриппом. Это ничуть не сложнее! Мэрилин восхищенно слушала его. Она поспешила воспользоваться советом Каргера с воодушевлением новобрачной, готовящей свадебные апартаменты.

«Голливудская студия» помещалась на Нью-Лоди-стрит, неподалеку от приюта, в пятиэтажном здании мавританского стиля. Отель принадлежал Ассоциации девушек-христианок, связанных по работе с музыкой, танцами и кино. Хотя номера стоили недорого, они были просторными, светлыми, уютными. Отель располагал вместительным рестораном, гостиной, а также садом с тропическими растениями и фонтаном. Мэрилин перебралась в «Голливудскую студию», захватив свои портативные весы, сушилку для волос, флаконы с духами и книги.

Каждая комната была рассчитана на двоих, но присутствие соседки не изменило привычек Мэрилин. Не обращая на соседку никакого внимания, она подолгу сидела в ванне, расчесывала щеткой волосы, взвешивалась, красила губы. Ее совершенно не интересовало, чем были заняты другие девушки, которые, как правило, стремились только к замужеству.

Кларис Эванс, соседка Мэрилин по комнате, хотела стать певицей. У нее было контральто, и она все время распевала оперные арии. Однажды она выразила удивление тем, что Мэрилин звонят много мужчин, но она никогда не получает писем. Мэрилин побледнела. Потом она рассеянно ответила, что ее книги – это самая обильная любовная почта, какую вообще можно получать.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка