Сильвэн ренер "трагедия мэрилин монро"



Сторінка13/14
Дата конвертації15.04.2016
Розмір2.35 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

* * *

В часы, когда Мэрилин Монро наводит красоту, она слушает пластинки с записями Эллы Фитцджеральд. Каждая песня заканчивается овациями, публика бурно приветствует певицу, которая только что спела «Someone to watch over me» – Кто-то надо мной, охраняет меня!". Когда публика в восхищении не дает певице возможности передохнуть, на лбу ее выступают росинки пота, она оставляет на рояле розовый шарф. Свою душу, конечно!.. И благодарит со смешком, похожим на рыдание.

Мэрилин страдает оттого, что, облачившись в свитер, опять должна писклявым голосом петь в новом фильме «Давай займемся любовью» песенку Кола Портера «Мое сердце отдано папе». Вместо того чтобы вызывать слезы у зрителей, она горюет сама. Режиссер Джордж Кьюкор хочет, чтобы она спела эту песенку сладострастно: «Мое сердце отдано папе. Знаете, он ведь большой богач!..» Девушка, сердце которой отдано отцу, не очень-то знает, как ей быть со своим телом. Она может им помыкать. Это несущественно. Под свитером на ней лишь трико. Она кривляется. Смеется все громче и звонче. Этот номер длится десять минут на экране и целую вечность в душе Мэрилин.

На тонстудии звучит музыка. Постановщик танцев подсказывает Мэрилин все, до последнего взмаха ресницами, а хореографы воспроизводят движения, так что ей остается только менять позиции, помеченные на площадке мелом. Тем не менее она все время в испарине, ее глаза застилает пелена.

Продюсер фильма Бадди Адлер – человек покладистый. Монро заставляет крутиться большое долларовое колесо, и поэтому ей все позволено. Но пока актриса поет о радости, внутри у нее такая грусть, такая неизбывная грусть, как у изголодавшейся девчушки с венком из сухих листьев – единственное украшение, доступное ей в детстве, когда она играла в саду ее квартала.

За тридцать лет Джордж Кьюкор перебывал режиссером самых крупных кинозвезд. В его фильмах снимались Грета Гарбо, Джин Харлоу, Норма Ширер и Ингрид Бергман. Мэрилин потребовала, чтобы ее фильм ставил Кьюкор. Ей не на что было жаловаться, и тем не менее она беспрестанно раздражалась.

Никто на площадке не понимал смысла нервного жеста, который невольно делала Мэрилин перед роковым сигналом «идет съемка». У нее была манера энергично тряхнуть пальцами – настораживающий ритуальный жест, как у пианиста, желающего придать им гибкость перед началом выступления. К этому жесту Мэрилин уже привыкли, его уже не замечали. Но она трясла пальцами и пребывая в подавленном состоянии по вечерам, чтобы они не прихватили лишнюю таблетку снотворного: тогда, выронив смертоносное вещество, она вновь обретала присутствие духа...

Миллер, который в Лондоне явился на съемочную площадку только раз и постоянно утверждал, что не намерен вмешиваться в работу и дела жены, теперь не покидал киностудию. Он неустанно находился при Мэрилин. Он стал так же рьяно навязывать свое присутствие при ее съемках, свои советы, неодобрения или недовольные мины, как ныне или в прошлом все прочие Страсберги, Лайтес или Грины.

Партнером Мэрилин в этом фильме был Ив Монтан. В 1959 году дал сольный концерт на Бродвее и был очень хорошо принят. Грегори Пек и Рок Хадсон отвели свои кандидатуры: один счел роль слишком для себя скромной, второй обиделся за то, что ему не сразу ответили, когда он просился на эту роль сам.

Миллер хорошо относился к Монтану, игравшему вместе с женой на парижской сцене в его пьесе «Салемские колдуньи». Чем больше Мэрилин отдалялась от Миллера, тем больше Миллер старался быть рядом. Не сумев стать ее просветителем, гидом, исцелителем, он ограничился ролью мелкого менеджера, технического советника, следил за текстом, чтобы подправить реплику, приспособить ее ко вкусам актрисы.

Каждый вечер Миллер отправлялся вместе с многочисленной съемочной группой просматривать материал, отснятый за день. На просмотре присутствовали монтажер и Кьюкор, который высказывал свое мнение, но Мэрилин всякий раз оспаривала его, а Артур Миллер автоматически принимал сторону жены – как и положено мужу.

В таком его поведении не было уже ни логики, ни критического чутья. Всякий раз, когда настроения Мэрилин были объектом нападок, он становился в позу одержимого манией преследования: «Мистер имярек, я требую извинений. Вы оскорбили мою жену. Прошу вас публично принести свои извинения!»

Нервозность вышла за порог квартиры Миллеров и стала достоянием широкой публики.

При каждом капризе Мэрилин Миллер многозначительно качал головой. Он во что бы то ни стало хотел удержаться возле этой женщины, которая теперь каждый день грозила дать ему отставку. Он старался быть ей полезным, необходимым, готовым довольствоваться ролью придворного. Ведь он мог хотя бы заниматься сценариями жены, добавить там слово, тут шутку. Он давно уже сдался как писатель. Он патологически убежденно исполнял роли на выходе. Такова цена, которую он платил не за жизнь, а пусть только за сохранение легенды.

Помните: «пара века», «союз Тела и Духа!»

По утрам, вооружившись лупой, он сортировал фотографии, раскладывая их на две стопки: направо удачные, налево негодные.


* * *

Рено, куда приехала труппа для съемок «Неприкаянных», заполнен игральными автоматами, их рычаги поднимаются и опускаются, монеты звякают, шары подскакивают над столами для игры в рулетку; костяные фишки стучат одна о другую, любители выпить судорожно сжимают в кулаке серебряный доллар, не отрываясь от автоматов, и все это, плюс вздор, выдаваемый неумолкающими радиоприемниками и телевизорами, создает невероятный шум, не стихающий ни днем, ни ночью. Этот шум оглушает женщин, большинство которых приезжает сюда, чтобы порвать искусственную связь, положить конец несчастливому браку.

Ненастоящие шахтеры, ненастоящие стригали и ковбои увиваются вокруг норковых шубок безутешных красоток. В ожидании решения о разводе эти горемыки пьют и играют в азартные игры. Они ищут компенсации за потерю. В этом городе столько же ювелирных магазинов, сколько игорных автоматов, и повсюду, у зубного врача и у священника, висят таблички, предупреждающие, что прибегать к огнестрельному оружию запрещено. Поэтому приобретают драгоценности или принимают ухаживания мнимого ковбоя, маскарадный костюм которого призван способствовать бойкой торговле напитками (в других местах для этой цели используют девиц в облегающем платье).

Приехав в Рено, разведенные заглушают свою грусть, нажимая на разные рычажки.

Мэрилин тоже нажала руками на рычажок – только в переносном смысле: она в последний раз попыталась пробудить писателя Артура Миллера.

Она попыталась разжечь в нем чувство ревности, надеясь его расшевелить, вывести из умиротворенного состояния по классическому рецепту – жена стремилась раззадорить мужа, не причиняя ему зла. Она ждала, что до Миллера дойдет. Но для нее это был отчаянный шаг. Не окажись Миллер настороже, дело могло принять серьезный оборот.

Поначалу Мэрилин отлучалась в город для встреч с фотографами. Затем полетела в Нью-Йорк с Монтгомери Клифтом – одним из своих партнеров по фильму – встречать Ива Монтана. И тот и другой были друзьями Миллера. Она давала им понять, что изменять Артуру не собирается, а просто хочет его расшевелить, задеть самолюбие мужчины, от которого, быть может, еще ждала спасения. Но Миллер никак не реагировал на этот столь явный маневр.

Он ограничился тем, что покачал головой, и в его глазах промелькнул огонек: он стремился казаться великодушным и далеким от всяких подозрений. В конце концов он так и остался вне пределов досягаемости.

Оба случайных кавалера, и Клифт и Монтан, любезно играли роль верных рыцарей. У Клифта, мягкого и галантного молодого человека, не было ничего от обольстителя. К тому же незадолго до этого он попал под автомобиль, и у него было изуродовано лицо. После нескольких косметических операций он обрел другое лицо – покрытое шрамами, перекореженное и более грустное, нежели его собственное.

Что касается французского певца Ива Монтана, то он всегда оставался, верен своей профессии и жене. Обольстительное притворство Монро, конечно, льстило ему, но интересовало его гораздо меньше, чем гигантский лимузин, в котором он совершал свое турне. Он был на приятельской ноге с электриком, осветителем, костюмершей, шестью музыкантами. С увлечением возился с усилителями, занавесями, юпитерами. Хотя он и стал звездой международного класса, но считал себя прежде всего работником, своего рода краснодеревщиком и гордо заявлял: «Каждый вечер я отделываю какую-нибудь мебель». Переключить на себя внимание этого певучего столяра было невозможно.

Притворившись, что она состоит в связи сразу с двумя мужчинами, Мэрилин совершила уморительный промах. Они питали к Мэрилин братские чувства. Они смутно понимали, что она пользовалась ими как живой бутафорией для мизансцены. Их улыбка, когда они позировали с ней перед фотоаппаратами, говорила о том, что трофей позаимствован на время.

Напрасно Мэрилин, нисколько не остерегаясь, убегала то с одним, то с другим – Миллер был пассивен. Он вспоминал жизнь Толстого и Ибсена. Последнему пришлось, когда он переключился с сумбурных исторических драм на реалистические, удалиться в изгнание в Италию. А Толстой ушел умирать на пустой вокзал, подальше от своего поместья, своей семьи и жены. Миллер выработал философию, облегчавшую ему жизнь в трудные моменты. Согласно этой философии, гений извечно гоним, и тут уж ничего не попишешь. Христос и не мог встретить на своем пути ничего иного, кроме досок и гвоздей. Но теперь у Миллера это убеждение приобрело универсальный характер в том смысле, что оно стало теорией для его личного употребления, позволявшей, что бы ни случилось, сохранять спокойную совесть. В самом деле, зачем добиваться истины, терзать себя, если ты – признанный гений, а значит, обречен на гонения.

И потому в те дни с лица Миллера не сходила чуть скорбная улыбка. Он делал вид, что прогоняет огорчения, приносимые мнимыми любовными приключениями жены, как прогоняют назойливо жужжащую муху. И все. Он и не пытался понять. Старался не видеть. Не выходил из себя. Друзья думали, что он по-рыцарски страдает. А он был лишь усталым.

Чего еще от него хотела эта женщина, эта Мэрилин? Ведь он отрабатывал ее реплики, защищал ее, когда она была в дурном настроении, следовал за ней повсюду во время съемок с таким же прилежанием, как ее режиссеры, гримеры, парикмахеры, продюсеры и любопытные. Что ей еще было от него нужно?


* * *

Джон Хьюстон согласился ставить «Неприкаянных» не потому, что в фильме играла Мэрилин, и не потому, что эту высокопарную и болтливую сказку написал Миллер, а потому, что представлялась возможность показать кусок дикой природы – ловлю мустангов в пустыне Невады.

Хьюстон был сыном актера, а посему совершал артистические турне еще в пеленках; при этом его родителей больше беспокоили удары гонга, возвещающие о поднятии занавеса, нежели плач младенца. Его дед выиграл в покер загородный дом в Техасе. Такая наследственность отвратила Хьюстона от проторенных путей, и, прежде чем стать кинорежиссером, он был боксером, объездчиком лошадей, сценаристом театра марионеток.

Хьюстон снимал свой фильм, смеясь как одержимый. Он ставил его с увлечением профессионального боксера, который ведет бой, пока противник не рухнет наземь. В «Неприкаянных» он проявлял больше уважения к диким лошадям, лежавшим в золотистые сумерки привязанными к кольям, нежели к актерам. Хьюстона интересовали только красивые жесты и смелые до отчаяния мужчины, проявляющие героизм ради ничтожных целей. В этом турнире desperados4 женщина была совершенно не к месту.

Миллер присутствовал на всех съемках. Помимо мустангов, Хьюстон занимался актерами-мужчинами – Гейблом, Клифтом и кривлякой Эли Уоллахом. Он делал вид, что вообще игнорирует Мэрилин, чаще всего общаясь с ней через Миллера. Невысказанные фразы скапливались и застревали в горле Мэрилин. Она топала ногами, плакала и кричала, как требовалось по сюжету. Миллер гнал галопом пустые, бессодержательные фразы, скелеты чувств, как Хьюстон – лошадей.

Напрасно Мэрилин задыхалась от яростного, жгучего желания высказаться. Под злым, разъяренным взглядом Хьюстона она снова чувствовала себя потаскушкой из «Асфальтовых джунглей», только вдобавок ставшей и истеричкой.

Миллер так ничего и не дал ей своим сценарием, ничем ей не помог. В одной сцене она пускалась в пляс вокруг дерева и под конец обхватывала его руками, как будто это было существо из плоти и крови. Фильм завершался ее рыданием. Мэрилин оплакивала свою мечту, воплощенную в Артуре Миллере. Она плясала наивный, жалкий танец вокруг одеревеневшего человека и жалась к нему, тщетно надеясь, что он оживет. Но она так и осталась сиротой, потому что и Миллер не дал ей семейного очага, а означал только способ помещения капитала. Она осталась той девочкой, которая, надев венок из сухих листьев, думала, что сбылась её мечта о красивом платье.

Вот почему, когда к концу съемок фильма Хьюстон отмечал день своего рождения, Мэрилин, произнося тост, не могла сдержать крика души. Она предложила выпить за здоровье Артура Миллера – «импотента в литературе», добавила она с надтреснутым, скрипучим смешком.

Уоллах вскочил, глаза его были готовы вылезти из орбит. Задели его Идола, Мыслителя, Супермена. Пьяный, с движениями клоуна, играющего в своей коронной сцене, он взвизгнул: «Как подобного сорта женщина смеет так отзываться о своем муже, великом Миллере? Чем она прославила свою эпоху, что ей дала, кроме своего бюста и играющих бедер? А Миллер создал несравненные шедевры, которые...» Миллер улыбался улыбкой мученика. Мэрилин разрыдалась. Кларк Гейбл, безумно уставший, выдохшийся от дьявольского напряжения сил, которого требовала работа с Хьюстоном и укрощение мустанга в фильме, встал и поднял руку, желая успокоить присутствующих. Клифт повернул к Мэрилин свое заштопанное, подправленное хирургами лицо.

Тогда Мэрилин поднялась и сказала:

– Я лечу в Нью-Йорк... Одна! Здесь вас, мужчин, слишком много. Можете оплакивать своих лошадей! Эти слезы дешево стоят, и они ужасно фотогеничны, не так ли?
* * *

Вскоре после этого Кларка Гейбла не стало – он умер от истощения сил после напряженной работы над фильмом, – он был неосторожен, этот уже старый и утомленный жизнью актер. Женившись поздно, он так и не увидел ребенка, которого ожидала его жена.

Для слишком чувствительной Мэрилин, во всем усматривающей мрачные предзнаменования, это была вторая жертва ее брака – первой она считала журналистку Мэри Щербатову, разбившуюся в Роксбюри, на подъеме дороги, когда она спешила к знаменитой паре, чтобы получить от них какие-то исключительные признания. Не напиши Миллер этих тяжеловесных, надуманных и неудобоваримых «Неприкаянных», съемок фильма не было бы и Гейбл остался бы в живых.

– Два трупа более чем достаточно! – заявила Мэрилин своему агенту.

И вот 11 ноября 1960 года она объявила о предстоящем разводе с Артуром Миллером, с которым прожила в браке четыре года и четыре месяца, испытывая сначала воодушевление, потом страстное ожидание, наконец, оцепенение и отчаяние. Она не могла больше ждать, верить и мечтать; не желала, чтобы рекламный «союз Тела и Духа» привел к третьей жертве. Когда-то она звала Артура Миллера уменьшительным именем Арт5. Но он был не столько Арт, сколько просто Артур, того же формата, что бумага, на которой писал, сухой, замкнутый, неэмоциональный. Она мечтала в союзе с ним согреть свою душу, он же хотел лишь сжимать в объятиях ее тело, о чем мечтали миллионы мужчин.

Когда Миллера просили объяснить мотивы развода, он деликатно намекал на то, что его бывшая супруга – особа истеричная и неуравновешенная. Пытаясь казаться воспитанным и галантным, он высказывал мысль, которую внушил сам себе после женитьбы: Мэрилин жаждала безграничной любви. Но, по его понятиям, безгранично было все, что хоть чуточку заходило за рамки амбиций этого мелкого собственника, владевшего всеамериканской куколкой.

31 января 1961 года в нью-йоркском театре «Капитоль» на Бродвее состоялась премьера «Неприкаянных». На нее съехались знаменитости, .жаждущие сенсаций, поскольку, как стало известно, Мэрилин Монро и Артур Миллер явятся каждый сам по себе.

После объявления о разводе Мэрилин на несколько дней укрылась у Страсбергов в Сентрал-парк-Уэст. Газетчики тщетно пытались что-либо разузнать у старины Ли. Тот пыжился от сознания своей значительности. При таком наплыве репортеров ледяная улыбка на его лице стала еще уже, и, покачивая головой, он произносил сакраментальную формулу: «Есть нерешенные вопросы».

Тогда журналисты бросились к родителям Артура Миллера на их квартиру в Бруклине. Те прятались со своей грустью на кухне. Они были подавлены новостью. Сын держал их в неведении. «Мы никак не могли этого предположить», – утверждал семидесятилетний Исидор Миллер. Его шестидесятисемилетняя жена была страшно потрясена и несчастна. Она обожала Мэрилин. Артур всегда утверждал, что они живут в полном согласии. «Он не привел никакого довода, оправдывающего этот разрыв, и я никак не могу в него поверить», – плача навзрыд, утверждала мать Артура.

Он не привел нам никакого довода, оправдывающего этот разрыв!

20 января Мэрилин одна отправилась в Хуарец в Мексике для получения развода и там встретила адвоката-мексиканца, представлявшего интересы Миллера. По-видимому, драматурга не беспокоило то, что он опять остается одиноким, как видимо, он не очень переживал, когда повредил себе колено, играя в футбол в университете, чтобы войти в студенческую среду. Но позднее разбитая коленная чашечка освободила его от воинской службы. Теперь он думал, что после развода с Мэрилин наверняка утратит популярность, исключив себя из среды той, которой так много занимаются репортеры и светские сплетницы. Но у него был неиссякаемый запас снадобья для врачевания собственных ран: «Писатель – существо нелюдимое. Его дару ясновидения сопутствует одиночество. It is no cure – одиночество неизлечимо».

31 января 1961 года Миллер приехал на премьеру в кинотеатр «Капитоль» на Бродвее первым. Разноцветные неоновые буквы-брызги снова повсюду составляли его имя. Ничто не было потеряно.

Люди толпились перед «Капитолем», чтобы увидеть лица разведенных супругов и, возможно, прочесть на них объяснение тому, что произошло. Миллер выставлял напоказ непоколебимо твердую, застывшую улыбку. Эта свинцовая улыбка должна была подтвердить всем присутствующим, что у него все складывается как нельзя лучше, что здесь не кроется никакой тайны и, главное, не надо думать, будто он хоть немного скучает или страдает от чувства униженного достоинства.

И, желая придать большую доказательность, большую ядовитость этой демонстрации, тот, кто всегда скрывал своих двух детей, детей Мэри Слаттери. на этот раз с победным видом выставлял их напоказ.

Все было в образцовом порядке, и на его устах играла улыбка модного писателя и счастливого отца – его сопровождали дети, из них старшая – семнадцатилетняя, рослая красивая дочь. Вырядившись, как юная кинозвезда, Джейн вела себя в тот вечер так, словно была опытной женщиной: она ластилась к отцу, применяя весь арсенал соблазнительницы. Сама того не понимая, к подсознательному ликованию Миллера она играла роль его новой подруги, любовь которой он только что завоевал. Эпатирующая, двусмысленная мизансцена – она нужна была режиссеру Миллеру, чтобы доказать, что добродетель и выигрыш на его стороне. Миллер извлек дочь из длинного черного лимузина так, словно «Капитоль» был храмом, где совершаются бракосочетания царственных особ.

Те, кто собрался перед «Капитолем», были крайне изумлены. Некоторые подумали, что эта ослепительная девушка, которую Миллер окружал таким вниманием, могла быть только самой Мэрилин Монро – объектом зависти мужчин. Но поскольку позади шел еще и сын, они наконец поняли, и воодушевление тут же сменилось облегчением с примесью какого-то неприязненного чувства.

Тому, кто перестал обладать Мэрилин, некогда человеку сдержанному и избегающему людей, отныне не оставалось ничего иного, как придумывать что-нибудь в этом роде, выставляя себя напоказ жадным посторонним взглядам, чтобы рикошетом получать при этом удовольствие и самому.

Миллер долго услаждался овациями толпы, пока не удовлетворился и не вошел в кинотеатр, чтобы вкусить наконец и другие наслаждения, вызванные чувствами более тонкими и не столь мимолетными – теми, которых он добивался как драматург.

Мэрилин приехала десятью минутами позднее. На ней было черное платье, приоткрывавшее хрупкую шею. Монтгомери Клифт держал ее под руку. Она остановилась перед камерами. Заулыбалась. В какой-то момент, потеряв над собой контроль, она выдала журналистам, забросавшим ее вопросами, свой секрет. Они снова стали допытываться у нее о причине развода. Она ответила легко и деликатно, сделав жест, словно дотрагивалась указательным пальцем до невидимого человека, находящегося совсем рядом.

– До него можно было дотронуться, но его тут не было!
* * *

8 февраля 1961 года, то есть неделю спустя после премьеры «Неприкаянных», Мэрилин оказалась в психиатрическом отделении клиники Пейн Уитни «Корнелл медикал центр», затерявшейся в веренице небоскребов вдоль Ист-Ривер. Журналисты, поспешившие туда за новостями, получали на все свои вопросы один ответ: мисс Монро здесь просто отдыхает.

Ди Маджио был замечен у входа в клинику с чемоданом. Он скрылся бегством. Тем, кто гнался за ним, надеясь вырвать что-либо сенсационное, догнать его не удалось. Мэрилин легла в клинику для продолжительного курса лечения – от хронической бессонницы. Но для нее это была не столько попытка отдохнуть, сколько репетиция смерти. Ибо что хорошего ждало ее еще в жизни? Какую работу предлагали ей, чтобы убить время? За несколько дней до того, как лечь в клинику, она получила предложение сняться на телевидении в «Дожде» Соммерсета Моэма – опять, как всегда, в роли жалкой проститутки. На этот раз под знойным солнцем тихоокеанских островов ее убивает священник, которого она хотела совратить.

Все это было как в насмешку. Ни психиатры, ни те, кто выдавал себя за друзей Мэрилин, ни сценаристы, ни даже главный мыслитель – Миллер не поняли, что надо разорвать сковывающую ее цепь ролей девиц легкого поведения. С каждым фильмом в ней росло чувство виновности, они ускоряли скольжение по мрачному склону в пропасть. Ей не предлагали ничего лучшего, чем роли, в которых она выставляла напоказ свои ноги, торс, спину. Упорно восхваляя формы ее тела, они воображали, что ей это льстит, тогда как ее губы не переставали с отчаянием и наивностью повторять: Достоевский, Диккенс, Мопассан, Томас Вулф, единственное противоядие отраве сексуальности, которую она соглашалась принимать, – с удовольствием и с горечью в равной мере.

Расставшись с Миллером, она действительно потеряла сон, и это ее пугало. У нее как будто ничего не болело. Но в ней самой, во вдыхаемом ею воздухе было что-то неустойчивое, какие-то перебои. Ложась в постель, она принимала снотворное; но она напрасно притворялась, что спит, тихо дышала, закрывала глаза – это была комедия, которую она разыгрывала для себя самой.

Она не могла уснуть. Это ее злило, бесило. Однако она лежала без сна и чувствовала, как ее опустошает, изматывает одно то, что ее глаза открыты, даже при опущенных веках.

И еще она потеряла вкус к книгам и думала лишь о часе, когда сможет увидеть своего доктора, живя исключительно для этого свидания.

– За всю ночь я сплю только полчаса!

– Надо не спеша увеличивать этот капитал – сон. Через неделю вы будете спать на час дольше. И так пока ваш ночной сон не достигнет нормальной продолжительности.

– А между тем перед сном я много занимаюсь гимнастикой.

– Вы перебарщиваете.

– Меня не тянет к книгам.

Ей посоветовали не делать своих мучений главным занятием жизни... Показали фотографии бедных, несчастных людей, спящих в разных концах мира во всевозможных позах. Вот спят кули, нищие, дети. Вот мужчина спит на подоконнике, другой – на скамье, не выпуская из черных рук зонта, защищающего его от солнца, третий, спрятав голову в корзину, четвертый – в самой корзине, покорно свесив оттуда ноги и голову. Была там и фотография человека, который спал на откосе, положив под себя – адов матрас – велосипед, чтобы его не стащили, и был младенец, уснувший в высоком детском стульчике, ухватившись рукой за большой палец ноги.

Она заявила врачу: «Мне даже не хочется напиваться, а ведь это могло бы быть выходом». Она вдруг страшно возненавидела кино и все фильмы со своим участием, потому что не видела в них себя такой, какой желала бы увидеть. Вот ужас, если бы она стала кинозвездой в восемь лет, как этого кто-то хотел, подобно Ширли Темпл, позднее ставшей матерью семейства, или чудесному маленькому Киду, ныне пожилому лысому дяде. Кино убивает в упор, вытесняя все и все подавляя мечтой, иллюзией, подделкой. Как стать самим собой, как нормально стареть, после стольких надежд превратиться в божество? «Самое важное в жизни – хоть чуточку полюбить себя. И тогда все пойдет своим чередом». Это сказал Джерри Льюис. Но ей не удавалось чуточку возлюбить себя. Она себя совсем не любила. Она могла лишь умолять, чтобы ей помогли уснуть.

Ее пичкали лекарствами. И в конце концов заставили спать несколько длинных ночей, несколько дней подряд – и так в течение месяца.

Наконец 5 марта 1961 года она покинула палату 719 павильона Харкнесс клиники Пейн Уитни. А два дня спустя ей пришлось облачиться в траур, чтобы присутствовать на похоронах матери Артура Миллера, старой женщины, не меньше Мэрилин любившей поплакать. Эта общая слабость роднила ее с Мэрилин.

И вот, облачившись в траур, она отправилась в своей машине в Сан-Франциско, где ее ждал Ди Маджио, всегда готовый снова видеть ее, терпеть, продолжать с ней совместную жизнь – жизнь на острие ножа. Он цеплялся за Мэрилин так же, как за свои альбомы фотографий и вырезок из газет.

Но американские автострады с их хаосом красных огней, зеленых стрелок, стелющихся, как ковер, дорожек из битума или бетона пугали Мэрилин. Она не знала, куда все они ведут. Левый ряд, поворачивай налево! Никакого разворота налево с девяти утра до семи вечера. Никакого разворота направо, исключая воскресенья. Дух захватывает, когда видишь лишь одну бензозаправочную станцию за другой, пересекаешь горизонт за горизонтом, открываешь реки, горы, небо и каждый раз, когда заправляешься бензином, получаешь проспект, разъясняющий, как распознать атомное нападение: «Вы увидите в небе такой яркий свет, какого еще никогда не видели...» И потом у Ди Маджио актриса опять увидит весь его клан, у нее станут клянчить автографы, словно подаяние. А вечером она снова увидит из окна ресторана Ди Маджио, как по другую сторону Причала рыбаков зажгутся огни в тюрьме Алькатраз, три этажа и множество окон – ни дать ни взять северное сияние. Восхищенные клиенты будут смаковать блюда, рисуя в своем воображении тех людей на залитой светом скале, осужденных оставаться взаперти кое-кто дольше чем век... Несчастье одних усиливает аппетит других... Она вновь испытает иллюзию, как тогда, когда гуляла с сыном Ди Маджио или дочерью Миллера...

Она узнала, что Миллер спешно женился еще раз, теперь на австрийке, фотографе из агентства «Магнум», приезжавшей во время съемок «Неприкаянных», – грузной, уродливой, болтливой кривляке со старообразным лицом. Для Мэрилин это было подтверждением ненависти, ответом униженного мужчины слишком красивой женщине, которая его бросила. И на вопрос, что она думает об этом браке, заданный ей, когда она вернулась в Лос-Анджелес, она ответила, что ответственности за внутреннюю кухню Миллера не несет.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка