Сильвэн ренер "трагедия мэрилин монро"



Сторінка12/14
Дата конвертації15.04.2016
Розмір2.35 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

* * *

Амагансетт – поселок на крайнем востоке Лонг-Айленда, между Ист Хэмптоном и Бич Хэмптоном. Летом 1957 года один его выцветший дом приютил чету Миллеров.

Домишко, обшитый коричневой дранкой, выглядел мрачно, но такая рамка весьма подходила Артуру Миллеру. Он надеялся, что теперь наконец, когда рекламный шквал, налетевший с его женитьбой на Мэрилин, прошел, он сумеет поработать, вновь обрести вдохновение, вернуться к жизни творческого человека, которому необходимо одиночество. Но все в округе прослышали о том, что в этом доме скрывается Мэрилин Монро, и нервы писателя страдали от скрипа тормозов в сотне метров от его скромной обители. Отсюда машины начинали двигаться медленно, украдкой: те, кто в них сидел, надеялись застать Мэрилин врасплох.

Миллер ходил в старых шортах цвета хаки и рубашке навыпуск. Чтобы на него снизошло вдохновение, ему требовались скромное жилье и рабочая одежда.

В конечном счете он и был рабочим на стройке, которая никогда не прекращалась. Даже тогда, когда казалось, что ничего не происходит, писатель отдыхает, дремлет или гуляет, в нем под неподвижной корой бурлила лава.

Однако теперь в этой тайной алхимии что-то нарушилось. В художнике все кипело, а извержения так и не наступало– Внешний мир действовал на него мучительно и губительно. Эта Мэрилин, блондинка в черных очках, копавшаяся в садике и ходившая на базар, была плохо замаскированной знаменитостью. У Миллера появилось ощущение, что он работает не в уединении, где до него никому нет дела, а на открытой оперной сцене, оказавшейся на перекрестке большого города.

В своей поношенной спецовке он походил на рабочего, которому не хватает гвоздя, одного-единственного гвоздя, тогда как весь его мир шатается из-за отсутствия этой детали.

Вдохновение Миллера родилось в Гарлеме, где он появился на свет, и Бруклина, где он вырос. Экономический кризис, разоривший в 1929 году его отца – мелкого лавочника, вынудил юношу подрабатывать в каникулы, чтобы иметь деньги на книгу или билет в кино. Затем он был мойщиком посуды в ресторане, электриком, вел делопроизводство, прежде чем попытать силы в драматургии, где добился нескольких наград и достиг славы, хотя зарабатывал маловато.

Тогда он утверждал, что так даже лучше: он не утопал в деньгах, они его не сковывали. Теперь слава его возросла, и у него была куча денег, но он нуждался в том, чего не купишь, – во внутреннем покое, и нервничал, переходя от наигранного спокойствия к деланному безразличию.

Мэрилин слонялась вокруг него в черном платье с прозрачной нейлоновой вставкой от груди до линии талии – одна из «мизансцен», придуманных и рекомендованных Милтоном Грином. Казалось, Мэрилин была занята игрой с листами бумаги, лихорадочно измаранными ее мужем, – так ребенком она играла с пустыми бутылками на обочине дороги. Она предлагала их прохожим, и некоторые ужасались, наивно вообразив себе, что девочка сама и выпила вино. Она целовала Артура в лоб столь же уверенно, как, бывало, позировала для непристойных фотографий с овечкой на руках или прижавшись коленями к обломку разбитого бурей корабля. В сущности, она не жила, как новобрачная молодая женщина, а играла

роль, которую ей так мучительно хотелось получить.

И что же на самом деле произошло? Она получила то, к чему стремилась, – Миллера. А он по-прежнему носил очки, придавившие мягкий и безоружный вид этому тощему, длинному существу, нуждавшемуся в опеке.

Прежде Артур Миллер имел покой, какого не приобретешь с дверьми на запорах и полицейским патрулем перед домом. Тогда, покидая свою комнату, он мог за всем наблюдать, сам оставаясь при этом незаметным. Шумные школьники играли на улице в мяч. Останавливались женщины с детскими колясками. Семейные люди торопились в церковь за углом. Мистера Миллера, молодого человека со скуластым, но негрубым лицом, хриплым голосом и ледяной сдержанностью, считали хорошим соседом. Знали, что он пишет пьесы – занятие уважаемое и признанное в той же мере, что и занятия других соседей – служащих, механиков, коммивояжеров, чиновников. Мистер Миллер вызывал не больше почтения и возбуждал не больше любопытства, чем любой другой ремесленник.

Теперь все переменилось... Что толку запереться в скромном с виду доме, пытаться провести людей и заниматься самыми обыкновенными делами, например, копаться в саду, ходить на базар или играть в мяч с соседним малышом... Теперь в Амагансетте для туристов, прохожих, любопытных, жителей округи, для тех, кто рвался сюда из Нью-Йорка, для всей Америки, этого чудовищного, фантастического сборища зрителей и соглядатаев, мистер Миллер стал просто счастливым избранником и легендарным удачником, короче, мужчиной, услаждавшимся с Мэрилин Монро... И попробуй-ка вести себя, как обыкновенный муж своей жены, когда разыгравшееся воображение других рисует вас сексуальным обжорой. Когда люди при виде вас заговорщически улыбаются, игриво окликают, требуют автографов. Остается лишь отворачиваться от них, притворяться глухим и даже спасаться бегством...


* * *

Мэрилин сорит деньгами, стремясь превратить в угоду своему мужу их дом во дворец. Она выговаривает ему за измятые брюки. Она корит его за то, что он носится с будущим, как с дорогой вазой. Она не понимает, что дворец существует в нем давно, задолго до женитьбы на ней.

Прежде Миллер трудился в келье с голыми стенами, обстановку которой составляли узкая кровать, письменный стол и стул, приобретенные десять лет назад. У него был строгий режим дня – он работал с восьми утра до часа дня, с трех до шести и вечером, если хватало сил. Вмешательство Мэри Слаттери в его работу сводилось к исправлению орфографических ошибок, потому что в часы вдохновения он писал слова как Бог на душу положит.

Мэрилин рылась в его писанине не для того, чтобы привести рукопись в божеский вид, а требуя свою долю. Она желала для себя реплик, роль, драму. Миллер с раздражением исписывал сотни страниц, но они утратили былую силу. Он чувствовал себя бессильным унять свою жену. Он либо терпел ее, либо поворачивался к ней спиной. Мэрилин не была героиней его драм; скупость на чувства мешала Миллеру интересоваться ею, она не укладывалась в схему его творчества. В конце концов он холодно упрекнул ее в том, что вынужден посвящать ей сорок процентов своего времени. Этой математически выверенной цифрой он выдал себя с головой. Разрыдавшись, она сказала, что нашла на его письменном столе записку, где стояло: «Я всегда буду любить лишь одну женщину – свою дочь!» Этим он разоблачил себя окончательно. Он резко упрекнул ее в том, что она роется в его бумагах– Он не знал, как популярно объяснить Мэрилин, что после их женитьбы он был уже не Артуром Миллером, а мужчиной, которого Америка делегировала на банкет сладострастия. Но что это за сладострастие? Где его любимая, его куколка? Где сексуальный символ? Кто такая Мэрилин Монро?

Тоска Мэрилин заботила Миллера так же мало, как и мяуканье кошки. Он надеялся рассеять эту тоску увещеваниями или лаской – как успокаивают рассерженную кошку... Но сама тоска его не интересовала, он не мог ее излечить, и она заполняла Мэрилин до краев.

Мэрилин обманула человеческая теплота таких пьес Миллера, как «Все мои сыновья» и «Смерть коммивояжера». «В физике можно добиться при самых низких температурах таких же результатов, что и при самых высоких». И Стефан Цвейг, сделавший это замечание в своем исследовании тайны художественного творчества, добавляет: «Собственно говоря, абсолютно безразлично, создано ли совершенное произведение в пылу вдохновения или по хладном размышлении». Для читателя, конечно, безразлично; но женщина, живущая с этим писателем, обманута: страсть, обжигающая в произведении искусства, в его авторе отсутствует. Вопреки двум-трем созданным им шедеврам, этот человек далеко не воплощение пыла, света, великодушия... Для него человеческое существо – пусть то будет женщина, которая ждет, и взывает, и мечется, и грозится уничтожить себя, – прежде всего материал для творчества, как дерево, стекло или глина.



* * *

Артуру Миллеру удалось наконец избавиться от ненавистного Милтона Грина. Последний согласился уступить свои акции за восемьдесят пять тысяч долларов вместо тех пятисот тысяч, которые предлагались ему в Англии. Так компания «Монро продакшнз» приказала долго жить.

Когда Мэрилин сообщила о своей беременности, Миллер подумал, что это вторая хорошая повесть, второе препятствие, которое он преодолел на пути к обретению внутреннего покоя. Мэрилин беременна. Он выполнил свой долг. Она от него ничего больше не потребует. И пусть публика поищет себе другой предмет для развлечений, и пусть фотографы снимают ребенка Мэрилин, а он, Миллер, сможет «вернуться к своим баранам». Этот ребенок больше значил для него, чем для Мэрилин.

Мэрилин рассчитывала сыграть Грушеньку в «Братьях Карамазовых», но этот единственный шанс в ее жизни был упущен: роль получила австрийская актриса Мария Шелл.

1 августа Мэрилин, которая полола сорную траву в своем саду, вдруг закричала от боли. Миллер уложил ее на софу. Он вызвал доктора, затем скорую помощь. Актрису увезли в нью-йоркскую больницу. У нее был выкидыш.

Словно какие-то темные силы помешали Мэрилин произвести ребенка на свет, где он пережил бы те же огорчения, что и его мать, где он повторил бы ее историю. В конечном счете она сама была этим ребенком. Она покончила самоубийством до своего рождения. Она сама отбросила себя в небытие.

Желая утешить Мэрилин, Миллер пообещал ей то, чего она всегда неистово требовала, – детище своего ума, роль героини в пьесе, которая была бы прелюдией к новой жизни. Подобно мосту, она помогла бы ей перейти темные воды, где она видела свое отражение, которое ее пугало.
* * *

Миллер отвез Мэрилин обратно в Амагансетт. Она опять принялась полоть сорняки. Иногда, когда смеркалось, они шли на Атлантическое побережье. С час катались на глиссере или удили рыбу, но их отношения искусственно поддерживались и той и другой стороной. Миллер и в самом деле трудился до седьмого пота, чтобы выполнить обещание, данное Мэрилин, тщетно пытаясь разработать образы персонажей. После женитьбы на Мэрилин он печатал только мелочи. Теперь он вернулся к одной из них – рассказу «Неприкаянные», пытаясь переделать его в киносценарий. Это история трех мужчин, ненавидящих общество и укрывшихся в горах Невады, чтобы отлавливать диких лошадей и продавать их на мясные консервы для собак.

Итак, в этот сюжет надо было во что бы то ни стало втиснуть женский образ. Дикую лошадь ловят не для того, чтобы сесть на нее и ускакать из безрадостного мира, а чтобы превратить скакуна в пищу для собак. И этим произведением вернуть к жизни, спасти Мэрилин? Жалкий эпизод, где мужчины, выбитые из колеи, неудачники, женоненавистники? Как прикажете к ним, в их среду ввести Мэрилин?

Миллер все больше и больше казался лишь дублером большого писателя, за которого Мэрилин вышла замуж для того, чтобы он вдохнул в нее жизнь. Но рядом с ним и сама Мэрилин чувствовала себя своей собственной дублершей. Много терпения, огорчений, поцелуев, ссор потребуется, пока сценарий не будет написан и крупный режиссер не воплотит его в фильм, вложив в него свой талант. А пока каждый из них мучительно разыгрывал свою роль.

Миллер писал сценарий по утрам, а после полудня зачитывал написанное Мэрилин. Героиню, которую предстояло сыграть Мэрилин, зовут Розалиной – тем самым все сразу становится на свои места. Эта особа приехала в Рено разводиться.

Как быть с такой женщиной, попавшей в компанию трех авантюристов, ненавидящих общество и женщин? Автору ничего не оставалось, как приписать им увлечение Розалиной. Они по очереди рассказывают Мэрилин, то бишь Розалине, свои злоключения. И та в конце концов останавливает свой выбор на самом незадачливом, самом тщедушном, наиболее обойденном судьбой из троих.

Такой итог! Розалина, хотя ее и будет играть Мэрилин, не женщина – красивый зверек из будуара, предмет вожделений всей Америки, а мать, оплакивающая своего неудачника сына.

Рассказ «Неприкаянные», первоначально опубликованный в журнале «Эсквайр», походил на репортаж о преследовании и поимке мустангов на корм собакам. Сценарий под тем же названием превратился в нескончаемый поток слез и слов. В конце фильма героиня, лежа на земле, оплакивает лошадей, обвиняя за их судьбу всю Америку.

Если Мэрилин тщетно надеялась, что в Миллере загорится «искра божья», проснется художник, исцелитель, то сам Артур Миллер понапрасну ждал зарождения в Мэрилин урагана страстей, проявления сексуального символа, пробуждения женщины, которую мечтали сжимать в своих объятиях все американцы. И в ожидании, пока в ней проснется опьяняющая кинозвезда Мэрилин Монро, Миллер обнимал холодную дублершу– Так дублеры и жили бок о бок, оба возлагая последнюю надежду на фильм «Неприкаянные» – свое второе дитя, также оказавшееся мертворожденным.

Миллеры поселились в роскошной квартире в Манхэттене, 444 Ист, на 57-й стрит. В 1958, 1959 и 1960 годах Миллер не переставал обещать продюсеру и друзьям пьесу. Наконец он победно, заявил, что родил с применением акушерских щипцов «Неприкаянных». И Мэрилин была безмерно счастлива от перспективы сниматься в фильме по сценарию, написанному специально для нее. Встреча всех «неприкаянных» должна была состояться в Рено, и оба супруга ожидали исполнения давней мечты, тогда как на самом деле стремглав двигались по пути к очередным разногласиям и раздражению.

Оба они ошиблись в товаре. Артур Миллер вовсе не был пылким гуманистом, героем пьес, написанных им до женитьбы, а Мэрилин не была секс-бомбой, за которую Миллер ухватился как за высшую награду, присужденную преуспевшему писателю. Мэрилин была пятилетней девочкой, какой, к своему вящему удивлению, ее вдруг увидел Лоуренс Оливье глазом объектива. На самом деле она была просто во власти паники, наивна и невинна. «Чувственность ей так же чужда, как тригонометрия», – заявил сценарист Бен Хект, посмотрев на нее сочувственным и трезвым взглядом, что позволило ему увидеть истинную ее суть. Впрочем, именно Бену Хекту Мэрилин сделала странное признание, когда он в числе прочих гостей попал в красивую манхэттенскую квартиру Миллеров, где они, Мэрилин и Артур, силились разыграть для возможно большего числа людей комедию счастливой супружеской пары, сказку о «союзе Тела и Духа», ставшую былью.

Итак, Мэрилин заявила в тот вечер Бену Хекту: Если мне чуточку повезет, когда-нибудь я узнаю, почему людей так мучают проблемы секса. Меня лично они волнуют не больше, чем чистка ботинок. Следовательно, с 1957 года, в ту осень и зиму, Артур и Мэрилин как могли разыгрывали комедию в Манхэттене, обманывая других и себя. Они не хотели, чтобы другие заглянули в бездну, на дне которой лежала мечта жизни актрисы Монро и писателя Миллера: у нее – о спасителе, разгадавшем тайну того, что в ней происходило, и принесшем ей избавление; у него – о женщине, идеале всякого робкого, малоинтересного мужчины, работяги, привыкшего никуда не заходить по дороге домой, о женщине, воплощающей чувственное наслаждение, – такой Мэрилин представала в фильмах и рекламе, – о женщине, высшей награде пуританина, до сих пор черпавшего усладу лишь в успехе своих произведений.


* * *

Летом 1957 года, когда Мэрилин вернулась из больницы, Миллер посоветовал ей снова обратиться к психиатру – он умывал руки и признавал себя побежденным – и опять сниматься, чтобы занять себя. Какую еще роль она могла исполнять, если не снова и снова одну и ту же – девушки, охотящейся за мужчинами и бриллиантами. Ей нужно скорей возвращаться к своему волнующему амплуа. «Фокс» предложила Мэрилин фильм «Некоторые любят погорячее» режиссера Билли Уайлдера.

Казалось, она и не выходила замуж за Миллера. Она начинала с того, на чем остановилась перед замужеством. Ей предлагали вилять бедрами в облегающем платье, зарабатывать много денег. У нее не было детей, и ее спутник жизни носил очки, но он уже больше не казался ей Авраамом Линкольном.

Он не был отцом угнетенных. Он не был ничьим отцом. Он стал таким же чужим и мешающим, как биты Джо Ди Маджио.

Она чуть ли не с облегчением покинула Нью-Йорк, чтобы вновь оказаться в Лос-Анджелесе. В фильме Уайлдера ей предстояло играть Шугар Кэйн – певицу из женского джаза, влюбившую в себя миллионера, владельца яхты. Ей хотелось, чтобы фильм был цветным. Несколько дней Уайлдер убеждал ее, что цвет окажется гибельным для сюжета, по которому Джек Леммон и Тони Кертис переодеваются в женское платье, чтобы их приняли в женский джаз-оркестр. Кончилось тем, что он снял для пробы на цветную пленку двух актеров-мужчин в женских одеждах. Мэрилин признала, что цвет лишал ситуацию комизма и привносил неприятную нотку двусмысленности. Тем не менее дурное настроение у нее не прошло. Ей предстояло потратить столько сил ради столь жалкого результата! Ей не нравилась роль, а надо было в нее войти, раствориться в ней.
Уайлдер не умел сидеть спокойно. Он раскачивался на стуле, наклонив голову, как скрипач. Он курил длинные папиросы, как женщина-вамп немого кино, и, когда работа его удовлетворяла, менял перышко на своей тирольской шляпе.

– С вашего позволения или без него, а фильм я закончу, – заявлял он Мэрилин при ее очередном опоздании.

Страсберг и его жена по-прежнему не покидали съемочную площадку. Тони Кертис не скрывал своего недовольства тем, что его партнерша часто была дурно настроена. Чтобы добиться от нее требуемого по сцене, приходилось снимать до сорока девяти дублей, тогда как со всеми другими крупными актерами Уайлдер, как правило, добивался желаемого результата после одного-двух дублей. На площадке создалась невыносимая обстановка. Кертис терял легкость, веселость, прежде чем Мэрилин удавалось хоть немного разыграться. Все в ней разочаровывались. Она боялась камеры больше, чем когда-либо. Она делала все, чтобы испортить пленку, обескуражить режиссера, своих партнеров и сорвать съемки.

В перерывах она интересовалась смешными историями или, например, теорией одного американского ученого, утверждавшего, что человека можно усыпить на десять, двадцать лет, на два века и он будет спать, не видя снов. Достаточно поместить такого путешественника во времени в морозильник с температурой, равной абсолютному нулю. Замороженный организм способен жить бесконечно. Вместо кладбищ тогда были бы спальни.

– И зачем вам все это нужно знать? – спросил Уайлдер Мэрилин, с увлечением пересказавшую ему эту теорию.

– Для себя самой, для моей болезни; оказывается, достаточно, чтобы меня заморозили, законсервировали. А потом, когда научатся лечить мою болезнь, меня разбудят.

– Какую болезнь?

– Отвращение к жизни, мой дорогой.

– Оно пройдет у вас, когда вы перестанете опаздывать на съемки.

А Джеку Леммону она как-то заявила:

– Я буду счастлива только тогда, когда получу настоящую роль.

– Вы как Чарлз Лоутон, – пошутил Леммон, – который хотел бы сыграть Черчилля. Но старик Черчилль сказал: «Пусть подождут, пока я умру, тогда они могут декламировать мои военные речи». И Лоутон, который моложе Черчилля всего на двадцать лет, знает, что лелеет пустую мечту, так как его не станет на свете раньше, чем Черчилля... Вот почему, наверное, они не перестают выступать по телевидению с комментариями к Библии. Поступайте, как он; в ожидании хорошей роли, которая вам по душе: комментируйте Библию по телевидению.


* * *

После съемок Мэрилин побывала в Амагансетте, Роксбюри, в одинокой ферме на берегу моря, а потом сняла квартиру в Нью-Йорке. Она потребовала, чтобы ее гостиная была белой, как колыбель. Все в этой квартире стало белым – такой ошеломляющей, зловещей белизны, как страница, на которой ничего не написано, но все ясно и решено. Стены, занавески, обои – вплоть до рояля – все было белоснежным и чистым, как больничная койка.

Единственным черным пятном в этом ансамбле белого была металлическая скульптура в стиле авангарда, что-то вроде обуглившейся ветки, претендующей на то, чтобы ее считали изображением женщины. Может быть, это была новая форма старой обнаженной модели для календаря? Мэрилин упивалась этой металлической изощренной наготой, этим голым скелетом, казалось возвышавшимся над странными светскими ритуалами, разыгрывавшимися в этих апартаментах. Здесь принимали только интеллигентных гостей для умных бесед. По возвращении из Англии Миллер дал себе зарок познать плодотворное одиночество вдвоем как бы для того, чтобы вкушать счастье, но, поскольку ему приходилось маскировать огромное и ужасное разочарование, супруги только и делали, что принимали гостей. Два секретаря, горничная и кухарка служили доказательством полного комфорта. Где же одиночество, столь дорогое писателю?

Миллер не считал одиночество недугом, а потому ему не надо было искать от него лекарства. Теперь он принимал с распростертыми объятиями любопытных, торговых агентов, репортеров светской хроники, чтобы они, вдосталь потоптавшись вокруг знаменитой четы, могли засвидетельствовать, что у этих влюбленных все в полном порядке.

В летнюю пору Манхэттен дымился, как обильно унавоженное поле. Продвигаясь в сторону Гарлема, замечаешь негров, замечтавшихся у витрин с обувью. Манхэттенская толпа уже не вызывает у Миллера мечтаний, потому что его мечта совпадает с мечтой миллионов американцев, и, как они, он ломает себе над ней голову. Это мечта о Мэрилин Монро – идеале женщины. Но, разгуливая в вечернем тумане, он и не стремится проникнуть в тайну судьбы близкого ему человека.

Вся беда в том, что Миллер слишком занят тайной собственной судьбы, чтобы еще заниматься чужой.

Он идет по Бродвею, бывшей индейской тридцатикилометровой тропе, самой длинной улице Америки, бульваром ночных удовольствий, но у него не душа индейца, ставшего на тропу войны в поисках сырого мяса, курящего трубку, набитую дикими травами, помогающими проникнуть в тайны жизни.

Огромный человеческий зигзаг проходит через Манхэттен и пересекает Таймс-сквер, Седьмую авеню и 42-ю стрит. Льется кровавый дождь неона. Восемь миллионов одиночек кружат по самой людной улице мира. Конный полицейский, евангелист, разворачивающий знамя, бродячий актер при галстуке, завязанном бантом, бейсболист, торговец сувенирами – все они на одно лицо.

Театры Бродвея укрылись на пересекающих его улицах – устарелые залы с допотопными креслами, но. в этой тесноте, где нет ничего американского, царят властители умов, рассеивающие тьму в сердцах: О’Нил, Теннесси Уильяме, Артур Миллер.

Бутылки откупориваются, машины блестят, сосиски сбываются в буфете при бензозаправочной станции, актеры идут в Сарди проверить, висят ли на стене карикатуры на них – свидетельство того, что они еще существуют.

Но Артур Миллер уже не ищет на Бродвее себя самого... В дождь и при светящихся молниях он охотится за цветным ливнем, объявляющим о предстоящей премьере фильма Мэрилин «Некоторые любят погорячее». Он рыщет по следу своей, согласно мифу, пылкой супруги.

Этот господин, напоминающий в надвинутой на глаза шляпе погоревшего полицейского, воображает себя мужем Мэрилин Монро и громогласно пытается это доказывать. Так, когда по окончании съемок фильма Уайлдер заявил: «Наконец-то у меня исчезло желание дать вашей жене пощечину из-за одного того, что она женщина. Я снова обрел аппетит и сон», – Миллер слал ему телеграмму за телеграммой, требуя публичных извинений.

Фильм «Некоторые любят погорячее» принес свыше тысячи пятисот миллионов долларов, тогда как обошелся он менее чем в три миллиона. Летом 1959 года он побил все кассовые рекорды. Он доказал, что Мэрилин Монро остается для Америки и за ее пределами самой пылкой – только не для своего законного хмурого супруга – женщиной и самой что ни на есть пикантной актрисой.
* * *

Горький сказал, что книги делают человека во многом неуязвимым. Миллер забросил книги ради женщины и сразу стал уязвимым.

Еще в юном возрасте мать предостерегала его против женщин: «Надеюсь, ты не смотрел на эту девушку!». Или, когда он бросал блуждающий взгляд на изящную клиентку: «Надеюсь, ты не собираешься влюбиться в эту девушку, Артур!».

Да, ему внушали, что любовь – худшая из бед в жизни хорошего парня. Любовь к девушке воспринималась либо как насмешка, либо как предательство. Это брешь в семейном святилище. Тем более, что эта девушка, чего доброго, могла оказаться иной национальности.

В смешанном браке усматривали не только нарушение догмата веры, но и проклятие для всей семьи виновного. Хорошим сыном был тот, кто гулял по воскресеньям с родителями, кто жертвовал всем ради отца и матери, кто уходил из лавки последним, кто умел доставать товары, кто отдавал все свои чувства матери, а свое время отцу. Да, хороший сын начинал с высшей жертвы родителям – он жертвовал ради них нормальными человеческими инстинктами.

Миллер жил в невероятно серой атмосфере еврейского квартала Нью-Йорка. Дородные женщины, расходясь на лестнице, вынуждены были втягивать животы, уменьшая свой объем. Скрестив руки на груди, они погружались в нескончаемые монотонные молитвы. Тем временем мужчины играли в биллиард, проклинали невезение или объедались халвой и рахат-лукумом. Молодые люди шатались среди обшарпанных домишек, словно по гигантскому кладбищу, над которым стоял тяжелый запах острых приправ.

Любой паренек, заработавший себе близорукость, корпя над книгами, считался хорошим мальчиком. Ему надлежало держаться подальше от мрачных скверов Бронкса, где девчонки и мальчишки играют в какие-то странные игры и при этом громко кричат... Хороший мальчик должен был в это время слушать по радио серьезную музыку, отличаться усидчивостью, примерным поведением, хорошими отметками, получать награды и грамоты.

В этом хмуром мире не ходили – бегали. Законы удачи и преуспевания предписывали, чтобы в кварталах иммигрантов обязательно были воры, продажные женщины, перестрелки. А те, кто не решался принимать участие в этих единственно доступных приключениях – насилии и гангстеризме, становились портными, круглые сутки гнувшими спину над чужими костюмами, кроили и шили их для тех, кто вправе развлекаться...

Среди всех гнусных ловушек, расставленных жизнью на пути у еврейской молодежи Бруклина, главной была женщина... Вот он, враг, перед тобой... Вот почему о ней говорили как можно меньше, рассказывали о проказах соседа или соседки, приглушив голос... Ее упоминали, да и то только шепотом, плохие ученики. Женский пол, женщина была врагом серьезной музыки, убийцей книг, отравительницей чистого горного воздуха. Отец, мать, братья, сестры в хорошей семье пола не имели... Тут была семья, а там, у других, нечистых – пол!

Попав в страну своей мечты, иммигрант обнаруживал, что это клоака, но его дети, оберегаемые от дурных примеров, продолжали мечтать...

Ну, а если мечта об успехе стала реальностью? Когда порядочный молодой человек из Бруклина и других грязных кварталов наконец вознагражден, прославлен, у него появляется новая мечта, его ждет другая награда – женщина! Беда тому, кто не получит такой награды!.. Его слова не станут золотыми... Он снова начнет заикаться.

После «Неприкаянных» писатель Артур Миллер, обладатель большого таланта, опять стал запинаться, как в начале своей карьеры... Он снова стал уязвимым, сбитым с толку, выбитым из колеи.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка