Сильвэн ренер "трагедия мэрилин монро"



Сторінка11/14
Дата конвертації15.04.2016
Розмір2.35 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

* * *

В апреле Артур Миллер отправился в Неваду получить развод, против чего Мэри не возражала. Пока оформляли документы и в ожидании Мэрилин, которая не могла приехать до окончания съемок, Миллер заперся в номере отеля и писал как одержимый, словно уже никогда больше не сможет этого делать, потому что, вкусив от яблока, покинет рай, населенный божественными созданиями, цветами, фруктами, растениями и птицами.

3 июня 1956 года Мэрилин вернулась в Нью-Йорк. В своей квартире на Саттон плейс она застала Авраама Линкольна, вышедшего из рамки, – Артур Миллер застыл в кресле, зажав подбородок в кулаке и выставляя напоказ улыбку. Он был свободен.

Он мог жениться на Мэрилин. Озадаченная, она не сразу подошла к нему. Она всматривалась в него, как ищут сходства картины с пейзажем, вдохновившим художника. Она была скована уважением, которое он ей внушал. Миллер казался ей воплощением профессорской любезности.

Он объявил Мэрилин, что представит ее родителям. Он подаст Мэрилин матери, как подарок в знак примирения, поскольку Мэрилин готова принять ее веру, чтобы целиком и полностью войти в эту семью, которую, как и многих других, особенно набожных, заботило и страшило одно – сноха-иноверка. Миллер принимал такое согласие Мэрилин как еще овну дань уважения соблазнителю, каким ему хотелось казаться. В самом деле, она шла к нему, как приходят в религию, и это не образ, а реальность.

Обшитый досками дом Миллеров во Флэтбаше был домом, где прошли тяжелые годы, трудное детство Артура. Он возвращался туда каждый вечер еще в годы работы на складе автомобильных запчастей.

Для предстоящей церемонии знакомства Мэрилин облачилась в серую юбку и черную блузку. Она обошлась без косметики и спрятала волосы под блеклой косынкой. Миллер подтолкнул ее к родителям с той же широкой и застенчивой улыбкой, какая играла у него на лице, когда он, бывало, приносил из школы похвальный лист, зная, что эта награда принесет в их дом много радости.

Отец Артура, лысый, с большими мешками под глазами, отличался подчеркнутой вежливостью. Мать, седовласая толстушка с тонкими губами, была легковозбудимой, вспыльчивой, мстительной. Рядом с родителями тощий и длинный Артур казался первым учеником, которого не интересует ничего, кроме выполнения домашних заданий.

Мэрилин обняла старого Миллера, а потом бросилась в объятия хозяйки дома с таким пылом, словно встретила любимое существо, с которым была в долгой разлуке. Удивленная таким пылом миссис Миллер разрыдалась. Разумеется, Мэрилин тут же принялась ей вторить. Она плакала навзрыд непритворными слезами: эти простые люди внушили ей уверенность, что она обретает настоящую семью.

Она была сиротой. Они принадлежали к многострадальному народу. Следовательно, ее с ними глубоко связывали пережитые муки – миссис Миллер раскачивалась в горести, только подчеркивающей ее гордость, с какой она говорила себе, что эта знаменитая актриса переходила в еврейскую религию из любви к ее сыну, ее сын сумел заполучить все – славу в литературе и самую красивую девушку

Америки. Чего больше ей желать? Она произнесла жуткую и волнующую фразу: «Теперь я могу умереть спокойно».

Мастерская при складе, где прежде работал Миллер, находилась поблизости от дома его родителей. Он передал царящую в ней атмосферу в своей пьесе «Воспоминание о двух понедельниках». В ней он описал мужчин и женщин, задушенных повседневностью, рутиной. Эти трудяги мечтали не только о повышении жалованья, но и, главное, о капле любви, капле поэзии. В узком мирке мастерской, почерневшей за пятьдесят лет от серого дыма, молодой Берт, герой пьесы, как и сам Миллер, на всем экономил, копил деньги, чтобы поступить в университет и отмежеваться от такой пролетарской среды. Ирландец Кеннет, утративший связь с родиной, бормотал ирландские куплеты, не находя иного способа бежать от действительности. Это шло у него из души, как вода вытекает из лопнувшей трубы. Другим оставалась лишь одна возможность бегства от действительности – так славно погулять в воскресенье, чтобы помнить об этом до понедельника.

Студенческие годы бывшего рабочего Артура Миллера затянулись, в кризисные 30-е годы жизнь была смехотворно дешевой – на один доллар в день можно было позволить себе спокойно предаваться сочинительству. Ни незаметному рабочему, ни студенту-затворнику и не снился такой загул, воспоминание о котором сохранится дольше двух понедельников, – Мэрилин Монро!
* * *

20 июня 1956 года газета «Нью-Йорк пост» объявила о браке Мэрилин Монро и Артура Миллера в ближайшее время, во всяком случае до 16 июля, когда кинозвезде предстояла поездка в Англию для съемок фильма «Принц и хористка» с участием Лоуренса Оливье.

Саттон плейс вдруг наводнила толпа падких до сенсации репортеров. Начались высокопарные разговоры о союзе Тела и Духа. Это красивая сказка. Ее многократно пишут вечными перьями, приукрашивают виньетками. Три бурных дня Артур Миллер, довольный сверх меры, ублажая фоторепортеров, уже сотни раз обнимал Мэрилин за талию.

И вот в субботу, последовавшую за объявлением о браке, Миллер погрузил в машину плачущую от радости мать, сына, дочь и Мэрилин. Они переезжали в его дом в Роксбюри, в двухстах километрах от Нью-Йорка. Он стоял среди лесов, приобретаемых им по мере того, как его пьесы имели успех. Теперь он владел ста шестьюдесятью гектарами лесов. Тут был питомник кленов, огород, вязы и дикие яблони. Репортеры прибыли в Роксбюри раньше семейства Миллеров. Они разгуливали по лужайке, бросали камешки в озеро, где плавали форели.

Выйдя к своре репортеров, Миллер важно объявил, что готов принять всех представителей прессы у себя в следующую пятницу, и тогда Мэрилин и он ответят на их вопросы.

В пятницу 29 июня 1956 года к дому Миллера началось непристойное паломничество репортеров и любопытных, стекавшихся в машинах по всем дорогам, ведущим в Роксбюри– Это неприглядный городок, окруженный деревьями и запущенными газонами. Обычно в его отеле и ресторане клиентов почти не бывает. Теперь же тут было полно народу. Но после страшной скученности Нью-Йорка некоторым писателям и художникам виделись в Роксбюри просторы Дикого Запада, американские масштабы. Луга тут заросли высокой злой крапивой. Каждый дом образовал вселенную одиночества – они располагались в нескольких километрах один от другого.

Свыше двух тысяч человек ждали на солнцепеке появления Мэрилин. Любопытные из окрестных мест шли смотреть в основном на «девушку с календаря». В крапивных зарослях жужжали телекамеры.

Репортеры осаждали родителей Артура. До истерии взвинченный интерес к каждому событию составляет часть американского образа жизни. Родители Миллера дрожали от радости. Чтобы описать такое событие, весь мир направил сюда своих корреспондентов. Миллеру вся эта шумиха помогла поверить в себя. Он всегда был таким– Мэрилин всем своим видом говорила, что находится рядом с живой книгой. Она больше не держала рот полуоткрытым, словно ей не хватает воздуха, как делала до сих пор.

Вот появился Миллер и бегом направился к дому. Мэрилин бежала рядом. Фотографы устремились было к ним, но Миллер объявил, что спешит звонить в ближайшую больницу, так как произошла авария – разбилась молодая женщина, корреспондент «Пари матч», которая обгоняла машины на шоссе, торопясь приехать первой. К дому Миллера гости шли, как будто это была похоронная процессия.

Фоторепортеры устанавливали во дворе свои камеры на треноги. Теннисную сетку опустили, давая проход захватчикам. Наконец из дома вышли мать и отец Артура – она с напудренным лицом, он с каскеткой в руке. За ними шли Миллер и Мэрилин. Началась давка. Милтон Грин, без которого не обошлось и тут, взобравшись на судейскую вышку, громко распоряжался:

– Представляю двадцать минут кинохронике, двадцать минут фотографам и полчаса представителям печати.

Он казался счастливее всех присутствующих. На Мэрилин была золотистая блузка. Миллер на сей раз сменил комбинезон садовника, в котором он обычно ходил в Роксбюри, на костюм банковского служащего.

На его губах застыл окурок – постыдный след вольного прошлого, последний остаток безмятежной жизни драматурга, который отдавался только своим персонажам.
* * *

Свадебное путешествие Мэрилин совпало с деловым, поскольку она уезжала в Лондон для съемок фильма. 14 июля 1956 года на аэродроме в Лондоне ее встретила толпа. Мэрилин хорошо знали в Англии и по фильмам, и по открытке, которую можно было приобрести в табачных киосках или у торговцев сувенирами. Обнаженная Мэрилин, такая, с какой познакомил всех непристойный календарь, сбывалась оптом и в розницу также на стаканах подносах, галстуках и шарфах. Фоторепортеров просто затеснили – одну камеру превратили в лепешку; Лоуренс Оливье, который и при обычных обстоятельствах не жаловал журналистов, был шокирован наглостью толпы, желавшей прикоснуться к мадонне съемочных площадок и галстуков с легкомысленным рисунком.

Миллер улыбался, как отец, чью дочь, отличившуюся на экзамене, встречают приветственными возгласами. Вивьен Ли была задета таким неистовством, с каким никогда не встречали ни одну актрису. Мэрилин не переставала улыбаться, она словно кормила своих поклонников из клюва. Затем черные лимузины увезли Миллеров и Оливье в сопровождении кортежа из пятидесяти машин, так что было невозможно распознать, какие везли представителей прессы, а какие любопытных, которые никак не унимались.

Миллеры сняли у лорда Мура просторный дом в георгианском стиле – не коттедж, а дворец. Мэрилин вошла туда совершенно непринужденно, как, бывало, шла к телефонной кабине у Шваба. Миллер сначала попятился, потом улыбнулся. В общем это был для нее царский отдых после очень многих лет воздержания и прилежного труда. Пришлось согласиться на пресс-конференцию, столь же неизбежную, как прописанный врачом укол для больного.

Мэрилин заявила репортерам, что любит природу, не носит пояса с резинками для чулок и хочет учиться ездить на велосипеде. Миллер сказал, что не может говорить о своей работе, пока она не завершена. Еще он сказал, что переработает «Вид с моста» – пьесу, плохо принятую в Нью-Йорке.

Мэрилин принялась раскладывать содержимое своих двадцати шести чемоданов и складных чехлов, тогда как Миллер приехал с одним чемоданчиком. Он с добродушным удивлением уплатил в Нью-Йорке тысячу пятьсот долларов за излишний вес багажа – пустяк, с которым можно примириться, поскольку ведь медовый месяц. Перед вылетом из Нью-Йорка Миллер заявил своему литературному агенту, что надеется в Лондоне обрести работоспособность. С тех пор как было объявлено о их женитьбе, его не покидало такое впечатление, что он живет в стеклянном шаре. Мэрилин стала для него одновременно письменным столом, работой и отдохновением. Он устал и был разочарован тем, что плыл в фарватере популярности, которая не имела к нему никакого отношения. Кроме того, тут был Милтон Грин, который только и знал, что превозносил Мэрилин и «самую волнующую пару века». Он не собирался выпускать Артура Миллера из этого стеклянного шара. Он суетился так, потому что эта пара фигурировала на вывеске его компании «Монро продакшнз». Фильм, который готовился к съемке, был уже его делом, а не делом «Фокс». Ему нужна была реклама, все больше и больше рекламы, реклама в любой час дня и ночи.

Он лез из кожи вон, чтобы Мэрилин бывала повсюду: на матче крикета, организованном благотворительным обществом, на встрече черных курток в пригороде, пользующемся дурной репутацией, на коктейле шотландской трикотажной фирмы, чьи изделия станет демонстрировать Мэрилин. Надо, чтобы она живее двигалась, появлялась на людях. Наконец, он организовал пресс-конференцию в бальном зале отеля «Савой».

Мэрилин приходилось отвечать на те же самые вопросы, которые ей уже задавали в Нью-Йорке, но теперь, похоже, это превратилось в нелепый ритуал. Она отвечала, что мечтает сыграть леди Макбет, обожает Бетховена и душится на ночь уже не «Шанелью № 5», а «Уодли». Она надела зауженное до предела бархатное платье, и ее наивные возгласы, ужимки, претензии на интеллектуальность вызывали у людей со вкусом раздражение.

Миллер начал испытывать смущение, неловкость, он сам себе казался смешным. Он вдруг стал походить на старого франта, вышедшего в свет с молодой кокеткой, которая допускает одну бестактность за другой. Все втайне завидуют этому лакомому куску, но и жалеют его, Миллера, потому что, если отбросить нелепые претензии, Мэрилин всего лишь красивая девушка, и ничего более. В этом маскараде, на который Миллер начинал смотреть, едва скрывая оскал зубов, было что-то явно противоестественное.

Он не умел держаться в обществе. Не любил встречаться с людьми. Не любил ни потчевать их, ни развлекать. Он неизменно производил впечатление отца, сопровождающего дочь с кривой улыбкой наблюдая, как ей курят фимиам.

Не прошло и месяца после свадьбы, а Мэрилин, казалось, опьяняла всех мужчин, кроме собственного супруга. Этот последний ходил с кислой миной на лице, как виноградарь, который болен желудком и не может пить вино собственного изготовления.

К тому же этот мужчина был напрочь лишен всех данных влюбленного: ни соответствующей внешности, ни сердца, предрасположенного к этому чувству. Он был таким же сухарем внутренне, как и внешне, – монах драматического искусства. Мэрилин дисгармонировала с ним возбужденностью, широтой своей натуры, приступами меланхолии.

Прошло всего несколько дней совместной жизни, и «пара века» оказалась не чем иным, как рекламной формулой, совершенно не соответствующей действительности. Один английский журналист оказался убийственно прав, когда заявил: «Артур Миллер показался мне сторожем морга, которому поручили стеречь труп царственной особы». Так продолжалось все время, пока Миллер находился в Англии.
* * *

Лоуренс Оливье приступил к съемкам фильма «Принц и хористка». Образец благовоспитанности, он собирался отшлифовать и дисциплинировать навязанную ему Голливудом Мэрилин. По роли она была легкомысленная девица, он же намеревался придать ей черты дамы-патронессы. Разумеется, Ли Страсберг, как и Артур Миллер, вполне одобрял Лоуренса Оливье в его стремлении вытравить в Мэрилин непристойную самку. Именно Ли Страсберг и посоветовал Мэрилин привлечь в качестве режиссера Лоуренса Оливье. Будучи в подчинении у Мэрилин, поскольку деньги платила ему «Монро продакшнз», он полагал, однако, что на съемочной площадке она будет ходить у него по струнке. Он собирался не только ужать форму ее тела, приручить этого раскошного зверька, изгнать дрожь плоти, он хотел, чтобы Мэрилин во всем беспрекословно ему подчинялась. Сидя за камерой, он не раз восклицал: «Взгляните-ка на это лицо! Ей не больше пяти лет!» Но стоило ему оказаться вместе с ней перед камерой, как она вновь пыталась играть по-своему, по-прежнему вести бал, открыть шлюзы чувственности. Он этому противился. Быть чувственным, быть всем может только он, английский актер своего времени номер один.

Итак, Лоуренс Оливье, не страдая комплексами, присвоил себе все прерогативы: режиссера, кинозвезды, монтажера. Когда он рекомендовал Мэрилин опустить глаза, она должна была слепо подчиниться приказу. Но тут были и другие, целое семейство укротителей: Паула Страсберг, сменившая неподдающуюся Наташу Лайтес, Милтон Грин. Паула вторглась на съемочную площадку. Она лезла к Мэрилин со своими указаниями и советами через голову Лоуренса Оливье. Достаточно было Пауле моргнуть, и съемки приостанавливались. Это ее и никого другого должна была устраивать или не устраивать марионетка в рост человека. Паула заставляла Мэрилин три раза на дню проделывать самые идиотские упражнения, так называемую «разминку»: хлопать в ладоши, подпрыгивать то на одной, то на другой ноге и тому подобное... в сущности, с одной целью: показать, что Мэрилин полностью подчиняется ей, Пауле.

Как и Лайтес, она играла роль заботливой матери Мэрилин. С утра до вечера она пичкала ее разными таблетками, подкрепляющими силы. Эта Паула, в самый неподходящий момент извлекающая из своей огромной сумки витамины, слабительное, средство от мигрени, голубую успокоительную таблетку, будила в Оливье инстинкт убийцы. Ли Страсберг тоже неизменно присутствовал на съемочной площадке и кивал головой, как китайский болванчик, с единственной целью напомнить, что и он тоже причастен к делу.

Желая применить один из приемов, рекомендованных Ли Страсбергом, Мэрилин потребовала для сцены ужина настоящего шампанского и икры вместо черных шариков и лимонада. Лоуренс Оливье воспринял этот каприз как объявление войны. Он заявил Милтону Грину, что прекращает съемки фильма, если Паула Страсберг и жена Ростена – Ростены, друзья Миллера, тоже присутствовали на съемках – не покинут площадку. Если фильм будет сорван бездельниками, которые повсюду таскаются за Мэрилин, то пусть это произойдет без его, Лоуренса Оливье, участия.

Грина прошиб холодный пот. Он знал, что Мэрилин способна сорвать съемки, если ее лишат одной из так называемых приятельниц. Мэрилин охотно использовала Паулу всякий раз, когда хотела досадить Лоуренсу Оливье. Для этого ей достаточно было попросить пилюлю – желтую, розовую, красную – или вступить с Паулой в ожесточенный спор о том, как надо играть в той или иной сцене. Закончив спор с Паулой, Мэрилин затевала его уже с Хеддой Ростен. Лоуренс Оливье каменел. Тогда Мэрилин находила повод обменяться парой фраз с приставленным к ней на день агентом Скотланд-Ярда.

Лоуренс Оливье нервничал, все время гнал съемки. Однажды Паула Страсберг заявила ему как можно спокойнее:

– Знаете, мистер Оливье, медлительность в творчестве совсем не недостаток. Гениальный Чаплин снимал фильм восемь месяцев. Ну и что?

– Хорошо, отведем на этот фильм год, раз уж тут распоряжается миссис Миллер.

– Нет, только не год! – возражала Мэрилин. – Я хочу праздновать Рождество с Артуром в Нью-Йорке.

Грину удалось выпроводить Паулу, заставив ее уехать в Америку лишь к концу сентября. Он ломал себе голову, как избавиться еще и от жены Ростена, чтобы окончательно успокоить Оливье, когда однажды утром Мэрилин шепнула ему: «Милтон, как было бы хорошо, если бы вы уехали! Артур начинает ревновать, а мне дорог мир в моем семействе». Милтон Грин пришел в неописуемый ужас, ему чуть ли не стало дурно. Как же так, от него хотят избавиться, от великодушного патрона, уделявшего Мэрилин столько времени, что ему даже некогда было на нее взглянуть? На самом деле ревность тут была ни при чем, просто Миллер проникся такой ненавистью к Милтону Грину, что его трясло от одного звука его голоса – даже по телефону. Он уже был не в силах выносить этого интригана, который в какой-то мере тоже владел Мэрилин, добивался от нее уступок, но при этом не испытывал неприятностей от бурных встреч с нею наедине.
* * *

В августе Артуру Миллеру пришлось расстаться с Мэрилин, чтобы проведать старшую дочь, которая, похоже, впала в нервную депрессию. Она считала, что отец, которого она обожала, предал и покинул ее. Она грозилась покончить жизнь самоубийством. Она упрекала отца в том, что он женился на Мэрилин, чтобы светить отраженным светом, и утверждала, что он унижает себя, таким презренным способом добиваясь известности, которая ничего не стоит.

– Знаешь, что говорят у нас в колледже? Вспоминают «Смерть коммивояжера», а потом сразу же заявляют: «Смерть драматурга...» Считают, что теперь ты способен сочинять лишь подписи под фотографиями Мэрилин.

Артур Миллер терялся, не зная, как ему умерить нездоровую, докучающую нежность дочери, когда посыпались телеграммы из Лондона. Мэрилин упала в обморок. Мэрилин больна. Мэрилин не встает с постели. Она страдает от бессонницы. Ей кажется, что она покинута навсегда. Миллер спешно вылетел самолетом в Лондон. Никогда в жизни он не двигался так много вхолостую и не работал так мало.

Он застал Мэрилин в постели. После его отъезда она и в самом деле не снималась и почти не вставала с постели. Значит, он был нужен ей не для «всеобщего показа». (Перефразируя формулу Мэрилин: «Когда холодно, карьера не согреет», может быть, здесь уместно было бы сказать: «Когда холодно, книга не согреет», а возможно, «Лучше пусть тебя согревает книга, нежели автор, утративший талант, разлученный со своими героями»).

Миллер сделал вывод, что Мэрилин не может жить без него. Его захлестнула волна гордости.

Он разбирал ее фотографии, решая, какие печатать, а какие порвать. Вырезал из газет и журналов статьи о ней и терпеливо наклеивал их в альбом. Мэрилин уже не могла одеться, не узнав его мнения. Она начала просить, требовать со вздохами и упреками, чтобы он создал для нее «большую роль, настоящую пьесу» – это очистит ее от скверны, смоет следы идиотских ролей, сыгранных прежде, включая и ту, в которой она снимается теперь. Миллер отклонял эту главную претензию, неотвязную и раздражающую, веско аргументируя тем, что не умеет работать по заказу. Лишь одно было уязвимым в его аргументации – ведь Мэрилин не была директором театра.

И она отвечала ему с той необыкновенной, страшной ясностью ума, какая время от времени посещала ее.

– Но если ты меня любишь, это не должно быть тебе трудно. Любовь – глубокое чувство. Произведение искусства всегда рождается из этой глубины.

Дом с парком в Энглфилд Грине был обнесен высокими стенами. За стенами находились аккуратно подстриженная живая изгородь, нескончаемые аллеи, четыре гектара лужаек. Право, это был такой уголок, прелести которого следовало оценить, в особенности если ты писатель. К сожалению, для того, кто привык писать в одиночестве, все это было непривычно, его коробило, лишало способности работать. Приподняв край занавески, Миллер видел четырех сторожей в сапогах и с пистолетами в кожаной кобуре на боку, непрерывно обходивших территорию. Вот каково его теперешнее одиночество! Роскошь, слава, но причиняющие страдания, подавляющие, как стены тюрьмы...



* * *

10 октября 1956 года в Лондоне состоялась премьера нового варианта пьесы Миллера «Вид с моста» в постановке Питера Брука. Его постановки всегда отличаются строгостью. Он не устраивает пира, его спектакли – пища для аскета. Его устраивают голые геометрические конструкции. Но пьеса, прочно сколоченная и полнокровная, только выиграла в этом оформлении из труб, в чехарде лестниц. Она прошла с успехом, и, когда зрители к тому же обнаружили в зале Мэрилин Монро, они просто обезумели от восторга.

Овации, естественно, адресовались Мэрилин. К Миллеру это отношения не имело. Мэрилин принимала аплодисменты в ярко-красном атласном платье без бретелек. Миллер оставался на заднем плане. Первый ученик, справившись с уроком, снова превратился в смущенного подростка, попавшего впросак и нелюбимого. Прием, оказанный Миллеру-драматургу, обернулся какой-то неприличной демонстрацией. Мэрилин, вклинившись между драматургом и пьесой, вставала в своей ложе и раскланивалась, словно автором была она. Агентство Ассошиэйтед пресс, уделившее лондонской премьере пьесы Миллера всего две строчки, не забыло, однако, упомянуть об «облегающем платье Мэрилин», придав ему значение такое же, как аварии самолета, повлекшей за собой двадцать пять жертв, или заграничной поездке министра.

Не зная, на кого свалить вину, и смущенный двусмысленностью ситуации, Миллер напустился на журналистов, которые не находили, что написать о его жене, кроме того, «то у нее было «облегающее платье и выставленный напоказ бюст». На следующий день после премьеры он обрушился на общество, упрекая его в ханжестве, на дамских портных-гомосексуалистов: у Мэрилин в театре был вполне пристойный вид, но, конечно, в старушечьем платье она выглядела бы намного пристойнее. Эта словоохотливость обернулась не в пользу Артура Миллера, мужа Мэрилин Монро.

Выходя из театра, Миллер со своими впалыми щеками, поджав губы, приложился ко лбу Мэрилин, словно успокаивал ребенка. Он не желал, чтобы она выезжала на светские раунды, она же только этого и хотела. Полицейские на велосипедах сторожили их окруженный зеленью дворец. Миллер сердито рвал приглашения в высшее общество. Он перестал быть драматургом и стал аттракционом. Он был уже ни кем иным, как диковинным зверем, на которого все рвались посмотреть, он же с достоинством и со злобой отказывался выйти на публику, пробежаться перед зрителями по смотровой площадке.

Мэрилин снова впала в меланхолию. Она считала, что несправедливо не пускать ее в свет теперь, когда она решалась перед ним предстать. Она уже демонстрировала не одно только тело, дух в чистом виде – Артур был рядом с ней, подчеркивая ее красоту и оправдывая ее. Однако Миллер придерживался иного мнения. У него создалось впечатление, и оно с каждым днем все более укреплялось и углублялось, что любой другой мужчина владел Мэрилин в большей мере, чем он сам. Так, например, он увидел Мэрилин в прозрачном одеянии на авторучках со стеклянным корпусом; стоило нажать на грудь или живот картинки, как перо плевалось чернилами.

Он, Миллер, не мог прибегнуть даже и к такому средству, чтобы забыть о людской злобе.

В отчаянии от нового заточения Мэрилин бросала в лицо Миллеру мрачные обвинения. Значит, он хочет, чтобы она всегда была подле него, словно хроническая больная? Она не имеет права покинуть свою комнату и отправиться на работу? Значит, отныне никто не может к ней прийти без разрешения цербера – мистера Миллера? Он писатель, знаток человеческих душ, а так замкнут и так же безразличен к желаниям своей жены, как тюремный сторож? Миллер заверил ее, стараясь говорить подчеркнуто мягко, что если ей непременно хочется вращаться в великосветском обществе, то он не видит причин, почему бы ей не предстать перед королевой. Он незамедлительно попросит сэра Лоуренса Оливье устроить такую волнующую встречу.

Представление ко двору состоялось в конце октября. Тут были и вежливые реверансы, и обмен несколькими очаровательными общими фразами. Принцесса Маргарет поинтересовалась, каталась ли Мэрилин в Англии на велосипеде – намерение, высказанное ею по приезде. И Мэрилин ответила, убедительно сославшись на крайнюю занятость съемками, что не могла уделить этому спорту ни одного часа.

Хотя фильм «Принц и хористка» вопреки требованиям Милтона Грина – не содержал никакой острой приправы – ни эротических танцев, ни двусмысленных куплетов, поскольку Миллер их не одобрял, заканчивался он в атмосфере всеобщего недовольства. Лоуренс Оливье был предельно измучен. Артур Миллер думал лишь о том, как избавиться от Милтона Грина. Мэрилин предложила ему полмиллиона долларов в качестве отступного. Но, оскорбленный столь неделикатным предложением, Грин отклонил его и где только можно было заявлял о своих замечательных отношениях с Миллером– Похлопывания по плечу, которым они ежедневно обменивались, он считал доказательством дружбы. Мэрилин, которая вела себя на съемках нестерпимо, пришлось всем принести извинения и заявить в свое оправдание: «Видите ли, я была нездорова!»

Фильм получился неудачным, поскольку в конечном счете не отличался ни глубиной содержания, ни развлекательностью. Мэрилин играла в нем глупенькую хористку, а Оливье – соблазнителя, выглядевшего, что было нелепо, как папский нунций. В фильме все звучало фальшиво, вплоть до смеха Мэрилин. В него включили хроникальные кадры церемонии коронования английской королевы. Но и эта добавка не придала кинокартине того великолепия, достичь которого Мэрилин и Лоуренс Оливье тщетно стремились.

Итак, осунувшаяся и разочарованная компания отправилась в Америку. Миллер, который возвращался на родину с видом победителя, не выглядел, однако, ни более представительным, ни веселым.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка