Сильвэн ренер "трагедия мэрилин монро"



Сторінка10/14
Дата конвертації15.04.2016
Розмір2.35 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

* * *

Чтобы окончательно вырвать Мэрилин из Голливуда и превратить в свою беспроигрышную лошадку, Милтон Грин приступил к третьей фазе операции. Он поселил Мэрилин в отеле «Уолдорф». Он пошел на это не только потому, что кинозвезды обычно жили там. Милтону было важно другое – доказать Зануку, что ему следует поскорее вступить с Грином в переговоры. Мэрилин есть на что продержаться в этой войне на истощение.

Итак, ради успеха «дела» кинозвезду заточили в самый большой отель Нью-Йорка. В голове фотографа прочно укоренилась идея сделать Мэрилин неисчерпаемым источником дохода. Ради этой цели Грин мог пожертвовать жалованьем в журнале «Лук», загородным домом – всем, вплоть до последней соски своего сынишки Джоша. Он отклонял самые выгодные предложения, которые ему все время поступали от Занука. Он хотел все или ничего. Он требовал, чтобы Мэрилин не соглашалась ни на какие компромиссы, все более и более выгодные для нее, но отбрасывающие тщеславного Грина назад, в безвестность. Мэрилин слушалась его беспрекословно. Она отклонила и последнее предложение Занука – сто тысяч долларов за фильм и право ежегодно сниматься в одном фильме другой студии.

В своем номере «Уолдорфа» Мэрилин занималась лишь одним – на этом Грину настаивать не приходилось, – она наводила красоту, подправляла волосы, наклеивала ресницы, докрывала лаком ногти. Она принимала только парикмахера, массажистку, педикюршу, маникюршу. Им она доверяла свое тело и лицо.

Весной 1955 года Грин преподнес ей новые туалеты. «Фокс» ежегодно терпела убыток в миллион долларов из-за того, что Мэрилин не желала сниматься. За три года убыток должен был составить три миллиона долларов, тогда как Грин за это время потерял бы только жалованье за три года, то есть сто пятьдесят тысяч долларов. Даже если бы «Фокс» упорствовала все три года, Грин понес бы минимальный ущерб. Зато по истечении трех лет он получил бы за утраченные сто пятьдесят тысяч долларов Мэрилин Монро, в новой славе, и она наверняка бы принесла ему более миллиона долларов в год. Грин заранее потирал руки и трубкой выстукивал на всех столах ритм победного марша.

Несмотря на всю роскошь «Уолдорфа», Мэрилин вновь, как и в начале своей карьеры, впала в расслабленное состояние ожидания. Ее снедала скука. Она опять осталась без занятий и без друзей. Казалось, она снова ждала, чтобы ей выпала удача, но со студий ей уже не звонили. На нее не было даже спроса как на фотомодель для фривольных фотографий. Прежде она выполняла и такую работу, чтобы заработать на жизнь, и это вынуждало ее хоть немного действовать. Теперь у нее не осталось даже мечты, надежды познать вкус славы. Она снова стала заикаться. Ее, безраздельно владевшую зрителями, ежедневно заполнявшими все кинотеатры Америки, вновь охватила маниакальная мысль найти «свою специальность».


* * *

Как-то на ужине, где она присутствовала, как всегда под опекой Милтона Грина, Мэрилин встретилась с Черил Кроуфорд, одной из основательниц Актерской студии. Актеры, прошедшие эту школу, играли как во сне. Они всячески старались казаться на сцене немыми, не владеющими своим дыханием и глупыми. Зато в свободное время они страдали недержанием речи, как под действием особого наркотика.

Они считали себя уже не служителями, а солдатами Искусства. Эта концепция импонировала Мэрилин, в ней, казалось, был какой-то элемент тайны. Мэрилин попросила представить ее Ли Страсбергу, разработавшему этот метод, сутью которого было умение актера впадать в детство.

Ли Страсберг жил по-буржуазному шикарно, в восьми комнатах, которые он загромоздил вещами, чтобы придать своему жилищу отпечаток интеллектуальности. Бархат, мебель, книги – все свидетельствовало о хорошего тона усталости и разочарованности. Школу Страсберга прошли Джеймс Дин, Марлон Брандо, Пол Ньюмэн, Монтгомери Клифт, Джули Харрис, Шелли Уинтерс. Он кичился их карьерой.

Это был хилый, небрежно одетый человек с пронырливыми черными глазами, смотревшими на вас так, словно они видели все ваши слабости. Вначале его физиономия отпугнула Мэрилин.

Страсберг заявил Мэрилин, что ему не нравятся ее фильмы. Он всегда прибегал к такому приему: чернил того, кто к нему являлся, чтобы потом вознести до небес и создать у человека такое чувство, будто он всем обязан ему, Страсбергу.

– Я просмотрел все фильмы с вашим участием, мисс Монро, мои друзья настаивали на том, чтобы я их посмотрел. Как правило, я не даю индивидуальных уроков. Но вам, возможно... Я попытаюсь разобраться в том, что в вас происходит. Мы будем искать, будем искать вместе. Быть может, нам повезет, и мы добьемся результата, потому что вам надо много, много учиться...

Он был еще навязчивее, еще непримиримее в мелочах, еще более властным, чем Наташа Лайтес. Впрочем, у него, как и у нее, был один и тот же комплекс: отвергаемые людьми из-за их внешности, недостатка теплоты и сердечности, они решили превратиться из обвиняемых в судей, пусть маленьких. И чтобы укрепиться в чувстве собственной значимости, им нужно было иметь под рукой кукол, живых марионеток, актеров – учеников и учениц.

Ли Страсберг похлопал Мэрилин по плечу с фамильярной серьезностью прелата.

– Значит, во второй половине дня по средам и пятницам, – сказал он.

Мэрилин сразу же пришла в восторг от терминологии Актерской студии: сосредоточенность, контакт, подгонка, оправданность, одиночество на людях... Чтобы научить своих последователей обращать на себя внимание, Ли Страсберг разработал несколько приемов. Например, вскакивать обеими ногами сразу на табуретку, распевая при этом во все горло. Еще он любил закричать, а его ученики должны были представить себе в связи с этим целую историю. Он дрессировал их, заставляя сжимать челюсти, вызывать судороги шеи, таращить глаза.

Когда Билли Уайлдер, самый глубокий, самый пылкий и обаятельный из современных режиссеров, узнал, что Мэрилин Монро попала в вертеп Ли Страсберга, он заявил: «Какой бред! У Страсберга обучение актерскому мастерству заключается в том, чтобы во что бы то ни стало изуродовать себя, несомненно по образу и подобию учителя, и тем самым актер перестал стыдиться за тех, кто его окружает. А главное правило этой школы, на мой взгляд, сводится к следующему: когда в комнате стоит с полдюжины стульев, надо садиться на пол».

Мэрилин сошла со своего трона мировой кинозвезды и уселась на пол...
* * *

Теперь она посещала галереи абстрактной живописи, выводила каракулями стихи о шоферах такси, присутствовала на сборищах у Страсберга, где шли нескончаемые споры о социальном и антисоциальном, деятельности и бездействии. Она неизменно носила черные бархатные брюки и белую кофточку. Она называла себя счастливой, потому что теперь ее мозг работал как маятник, а желудок сократился до размеров пудреницы. Она уже перестала быть обнаженной девушкой из календаря и даже международной кинозвездой, машиной, фабрикующей наслаждения для самого широкого зрителя и деньги для нескольких продюсеров. За какие-нибудь месяцы она осунулась и исхудала, и как от актрисы от нее остался только скелет. Она ожидала, что учитель оденет его плотью и вернет ей жизнь.

На одном из таких кликушеских сборищ у Страсберга Мэрилин стояла в стороне от всех окружающих в простом белом платье, прислонясь к стене, и тянула апельсиновый сок. О чем она размышляла – неизвестно. Похоже, ей удалось обособиться, не привлекать к себе взглядов, оставаться незамеченной. Среди этих людей, как правило безвестных, но с большим самомнением, она наконец стала никем. Она снова была одна.

Тут она увидела, что к ней приближается тот, о ком она уже перестала и думать, – Артур Миллер. Он был своим человеком у Страсбергов, поскольку дружил с Элиа Казаном, одним из адептов Актерской студии. Мэрилин стояла как пригвожденная к месту. Она так оторопела, что не знала, как вести себя с человеком, которому столько времени безответно (ведь в ту пору она была актрисой без имени), непрерывно звонила по телефону, чью вырезанную из какого-то журнала фотографию повесила у изголовья. Тогда Артур Миллер легко отделался от нее, вручив ей бесценный подарок – «рекомендательный список литературы».

Теперь драматург работал над пьесой «Вид с моста». Он забрел сюда, чтобы слегка рассеяться. Этот робкий, всегда избегающий компании человек, столь упорный в работе, при случае мог развлекать дам. Он попытался заставить Мэрилин стать разговорчивей. Но от нервного возбуждения усилия Мэрилин показаться Миллеру веселой выливались в застенчивое хихиканье.

В такие моменты он обретал – как и в тот вечер рядом с Мэрилин – смелость робких, настойчивость мужчины, который все равно вернется прямо к себе домой, который всегда упускает свою единственную в жизни, и еще десять, и тридцать женщин. Он оживленно болтал с Мэрилин, стоя возле стены, к которой она прислонилась, и его сверлила навязчивая, себялюбивая и мальчишеская мысль, что он мог бы увести ее за собой хоть сейчас. После стольких лет упорного молчания, после того, как он оттолкнул ее от себя, он может сейчас также без особых церемоний привлечь ее к себе, просто потому, что у него нашлось для этого время.


* * *

Две недели спустя после встречи у Страсбергов с Мэрилин, теперь уже не со «звездочкой», а звездой мировой известности, но все столь же неприметной и робкой, как безвестная дебютантка, Артур Миллер позвонил Пауле Страсберг, жене Ли, и спросил телефон Мэрилин, которого он не нашел в справочнике.

Паула Страсберг была безмерно счастлива сообщить ее номер Миллеру – интриги были ее стихией. Пока муж превращал актеров в медиумов, требуя, чтобы они все затаивали в себе, держали в уме, словно заговорщики, Паула, смешно вырядившись либо кумушкой-полячкой, либо лыжницей-финкой, разыгрывала из себя значительную и всем довольную персону, женщину, у которой есть время позаботиться о счастье и других людей.

Артур Миллер позвонил Мэрилин Монро, как будто он решился наконец, с опозданием в несколько лет, ответить на ее телефонные звонки. Он назначил ей встречу у Нормана Ростена, одного из своих приятелей журналистов. У Мэрилин все было «в порядке»: дважды разведена – 2 октября 1946 года с Джимом Доуэрти и год назад – с Ди Маджио. Последний, привыкнув, что Мэрилин по меньшей мере раз десять на дню захлопывает перед его носом дверь, а потом мирится, не переставал теперь докучать ей чуть ли не ежедневными звонками и мольбами о свидании. Он засыпал ее букетами. Он никак не мог примириться с разводом, после которого его жизнь стала легче... и скучнее. Он никак не мог осознать, что удар по столу деревянного молотка судьи положил конец комедии. Пусть Мэрилин его ни во что не ставила, целыми днями не обращалась к нему ни с единым словом – теперь ему недоставало этой пытки. И потом, она доставляла ему пьянящий, будоражащий запах славы. Ради такого допинга он был готов сносить выходки Мэрилин.

Теперь неотвязные звонки Миллера и Ди Маджио перемежались. Выплыл из забвения даже Джим Доуэрти. Его, полицейского агента в Ван Наисе, пригороде Лос-Анджелеса, женатого, отца троих дочерей, разыскал некий журналист. Джим сохранил о Мэрилин не весьма приятное «обонятельное» воспоминание: вечно у нее пригорала морковь.

Артур Миллер все еще был женат на Мэри Слаттери, подруге трудных лет, той, которая работала, чтобы дать ему возможность не поступать на службу, а терпеливо и с большим трудом написать первые стоящие пьесы «Смерть коммивояжера» и «Все мои сыновья».

1 июня 1955 года в ныо-йоркском кинотеатре «Лью» состоялась премьера последнего фильма с участием Мэрилин Монро «Семь лет раздумий». Тщетно Ди Маджио просил разрешения быть на премьере возле нее. Он просто умирал от тоски! В честь своей бывшей жены он заказал ужин в ресторане Шора. А Артур Миллер ждал ее у Ростенов. Покончив с ужином Ди Маджио, она помчалась на свидание с Миллером.

У Ростенов Миллер и Мэрилин вели себя очень чопорно, они смущались. Здесь не было Ли Страсберга, который мог бы дирижировать этим балетом глухонемых.

Мэрилин многие годы испытывала такой духовный голод, что готова была часами оставаться рядом с писателем, слушать его речи. А он, польщенный, растроганный, осмелев от внимания и почтительности, проявляемых к нему сексуальным символом Америки, был неистощимо красноречив.

Она хотела все понять. У нее было ощущение, что в жизни возможно лишь одно или другое – либо ясность ума, либо смерть. И вот она хотела получить у Миллера ключ к тому, что происходит в душах людей, чтобы рассеять мрак в своей собственной душе.

Для Артура Миллера Мэрилин Монро была теперь девой красоты, которую вся Америка мечтала заключить в свои объятия. Он видел в ней только то, что бросалось в глаза. Благоговейное внимание, которое ему оказывала Мэрилин, он толковал как женское обожание. Наконец-то, хоть раз в жизни, он может быть уверен – увы, каждому прославленному интеллектуалу нужна такая вера, – что и он также может быть Дон-Жуаном, способным покорять женщин не умом, а своей внешностью.

Жена, дочь шестнадцати лет и двенадцатилетний сын не были ему ни помехой, ни радостью, помехи и радости он знал только перед листом бумаги, который ему предстояло исписать. Скаковая лошадь тоже не видит ничего, кроме скаковой дорожки. Мэри Слаттери предложила Миллеру свое сердце, тело и жалованье, чтобы он мог, ни о чем не беспокоясь, писать, как валит деревья одержимый дровосек, – по пьесе каждые три недели. Миллер согласился с присутствием этой женщины. Мэри Слаттери – это означало столько-то долларов, которые в свою очередь означают столько-то написанных страниц.

Семья Миллера не приняла великодушную Мэри, потому что Мэри была католичкой. Сам Миллер в Бога не верил, но он разлюбил Мэри, если вообще когда-либо любил ее, поскольку в его глазах она была виновата перед ним. Во-первых, она, будучи католичкой, разобщила его с матерью, фанатически верующей еврейкой, во-вторых, она его кормила, содержала его, опекала, оскорбив тем самым его мужское достоинство. Он был вроде как домашняя хозяйка, в то время как она, женщина, уходила на работу, обеспечивая ему материальные условия для творчества.

С Мэрилин Монро он вновь обретал свое мужское достоинство. Более того, он брал реванш за то прошлое, когда он был одинок, много трудился и спасался бегством от женщин, чтобы они не помешали ему вознестись, и не тянули его на грешную землю.

Америка наградила его премией критиков, премией Пулитцера; заполучив Мэрилин Монро, он как бы получал Нобелевскую премию особого рода, выплачиваемую женским телом. Ему как мужчине будут завидовать во всей Америке, во всем мире!
* * *

Лето 1955 года. Артур Миллер все еще не решался порвать с Мэри. Он хотел бы соединиться с Мэрилин, не потратив ни цента, так как финансовое положение актрисы вызывало у него сомнения. Его, кто еще не оплатил ни одного ресторанного счета, всегда экономил и как из бережливости, так и из заботы о здоровье собственноручно мастерил себе стулья, стол, чинил крышу, копал грядки, ухаживал за садом и ремонтировал водопровод, страшила мысль о том, чтобы снять квартиру «в соответствии с положением в обществе». Поэтому он счел более целесообразным встречаться с Мэрилин в уик-энды у Гринов в Уэстоне, штате Коннектикут, где неподалеку находился и его загородный дом в Роксбюри.

Грин был в восторге от внимания Артура Миллера к Мэрилин, курил ему фимиам и охотно потакал их встречам. Они были дополнительным рекламным козырем в затеянной им махинации. Он с напряжением и радостью предвкушал капитуляцию «Фокс», которая сделает ему выгодное предложение, чтобы выкупить Мэрилин и вернуть свою блудную дочь. Из дома Милтона Грина в Коннектикуте, где его принимали как знатного вельможу, Миллер перебирался с той же сладостной беззаботностью и с той же экономией средств в дом Ростенов в Порт Джефферсон на Лонг-Айленде. Он завершал маршрут в шале Страсбергов на Фью-Айленде, где его всегда принимали как принца. Всем доставляла удовольствие атмосфера таинственности, которой Миллер окутывал свою связь с Мэрилин.

Мэрилин очень нравились эти переезды, перешептывания, заговорщические tete-a-tete, безмолвные объятия, льстившие ее ребяческому, романтическому уму, доносившие до нее дуновение неизвестности, весточку с земли, где она сможет начать новую жизнь, в которой познает себя до конца.

В этой атмосфере внутреннего праздника Артур Миллер ждал осени, когда начинались репетиции его пьесы «Вид с моста». Мэрилин давно уже жила не в «Уолдорфе», а на Саттон плейс, 2, так как Грин счел благоразумным прекратить свою дорогостоящую «операцию роскошь», проводимую с целью добиться капитуляции Занука. Миллер никогда не появлялся с Мэрилин в обществе. Актер Эли Уоллах, его преданный друг, с его лицом-маской, которой вдруг вздумалось гримасничать, и неиссякаемым запасом непристойных слов, служил им надежной ширмой. Он и его жена ехали с Мэрилин туда, где у нее была встреча с Миллером, а потом провожали ее домой. При этом Уоллах получал полное удовлетворение: он оказывал услугу своему закадычному другу Миллеру и дурачил репортеров скандальной хроники. Наконец-то о нем заговорили – такая честь ему еще не выпадала, так как актер он был истеричный и однообразный. При своих внешних данных он подходил только на амплуа элодея. В конце концов он так вжился в эту роль, что играл ее не только на экране, но и в жизни, потому что, становясь самим собой, оказывался пустым и бессодержательным.

Миллер наслаждался идиллией – он избежал необходимости раскошеливаться на оплату расходов по экстравагантной жизни Мэрилин и либо покинуть свою волчью берлогу, либо впустить туда постороннего. Эти расчеты, игра в прятки на глазах у всех свидетельствовали о том, что встреча с Мэрилин Монро – кинозвездой и сексуальным символом Америки – породила в его сознании величайшую путаницу. Миллер воображал, что любит ее, тогда как на самом деле испытывал лишь чувство гордости – мужской гордости. Ему уже не надо было добиваться, чтобы его признали как драматурга. Он утвердился. Его пьесы ставились по всему миру.

Тайна, неопределенность, совместные уик-энды в чужом доме были для Миллера лучшим выходом. Но Милтон Грин исчерпал свои резервы. Он был готов капитулировать. Он растратил свои доллары, а «Монро продакшнз» осталась тем, чем только она и могла быть, – махинацией мелкого интригана, стремившегося сорвать куш покрупнее. На выручку Грину с его прожектами нежданно-негаданно пришел случай. Дэррил Занук полетел с поста президента «Фокс». В Голливуде такое бывало сплошь да рядом. Король умер, да здравствует король!

Банки косили головы с такой же легкостью, с какой возводили людей на пьедестал. Вчерашние господа положения сегодня слонялись по коридорам в ожидании часа реванша. Как правило, он наступал скоро. Прежних работников возвращали на студию, и все начиналось сначала. Это было не столько отбором умов и способностей, сколько игрой в шары.

Итак, «Фокс» перешла в руки Бадди Адлера, который был антиподом Занука. Он не выдавал себя за важную персону, даже если это и вредило ему в финансовом отношении. Он любил примирять, сглаживать острые углы, развязывать узлы, не задумываясь над тем, что настанет день, когда все это усилит его врагов и те набросят ему петлю на шею.

Именно благодаря добродушию Бадди Адлера пустышка Милтон Грин вновь обрел вес. В последний день 1955 года «Фокс» подписала контракт с «Мэрилин Монро продакшнз». По его условиям Мэрилин снимется за семь лет в четырех фильмах «Фокс» с оплатой по сто тысяч долларов за фильм. Кроме того, во время съемок она будет получать на свои расходы по две тысячи долларов в месяц. Она может выбирать любого режиссера среди крупнейших имен и оператора, даже если тот не устраивает режиссера. Кроме того, Мэрилин получала право ежегодно сниматься еще в одном фильме вне контракта, с кем пожелает. По подписании договора ей выдали чек на головокружительную сумму – сто сорок две тысячи долларов, а Милтону Грину – на двести тысяч долларов за то, что он пошел на такую сделку.

Милтон Грин глубоко вздохнул. Он был спасен. Он разбогател. Его взяла. Артур Миллер тоже вздохнул. Его пьеса шла на Бродвее. Ему требовалась передышка. Финансовое положение Мэрилин было в порядке. Теперь он мог спокойно окунуться в счастье, без того, чтобы опробовать боязливо трамплин, готовясь броситься в сверкающие голубые воды.
БАССЕЙН

9 февраля 1956 года в холле отеля «Плаза» нью-йоркских журналистов собрали на пресс-конференцию. Мэрилин Монро объявила присутствующим, что она ангажировала сэра Лоуренса Оливье и с июля начнет сниматься в ним в фильме «Принц и хористка», вариации пьесы «Спящий принц». Это история бедной танцовщицы, влюбившейся в аристократа-славянина. Действие происходит в Лондоне.

В тот день Мэрилин разыгрывала большого босса кино – Занука в юбке, заправляющего важными делами. Однако манеры и туалеты оставались все такими же, какие диктовало сложившееся о ней мнение. Ведь в какой-то мере фильм, в котором она собиралась сниматься с Лоуренсом Оливье, повторял ее собственную жизнь: сама она – девочка из бедных кварталов, а Артур Миллер – спящий красавец, аристократ духа, знаменитый драматург.

Мэрилин сбросила бархатное болеро и очень высоко закинула ногу на ногу. Лоуренс Оливье отвернулся. У него был хмурый взгляд и строгое лицо. Автор экранизируемой пьесы тоже присутствовал, но на него никто не обращал внимания. Лоуренс Оливье заявил с равнодушием, граничившем с холодностью и чуть презрительной вежливостью, что мисс Монро как актриса все время растет. Это было сказано отнюдь не для того, чтобы умалить собственные достоинства. В этот момент, как было предусмотрено Милтоном Грином, Мэрилин глубоко вздохнула и несколько приподняла плечи. Левая бретелька ее черного вечернего платья оторвалась – она нарочно была в этом месте слегка прикреплена ниткой. Мэрилин попросила английскую булавку. Тут оторвалась вторая бретелька. Фотографы обрадовались. Они, смеясь, щелкали затворами, прыгая вокруг актрисы, как стайка обезьян, в которую кто-то вдруг швырнул горсть земляных орехов.

Лоуренс Оливье опять отвернулся. Он был крайне разочарован тем, что оказался не главным действующим лицом итого спектакля. Журналисты, возбужденные инцидентом с бретельками, забросали Мэрилин дурацкими и ядовитыми вопросами.

Они швыряли ей в лицо вопрос за вопросом, обо всем подряд – Достоевский, Актерская студия, Артур Миллер, Вивьен Ли – супруга и партнерша Лоуренса Оливье, с большим успехом выступавшая на лондонской сцене. Мэрилин изворачивалась, прячась за высоким алиби – «моя фирма». Ее фирма приобрела право на пьесу. Теперь она сыграет роль героини пьесы в кино. Она изображала большого босса, продолжая сохранять манеры глупышки. Журналисты оскорбительно хихикали, словно желая, чтобы она призналась, что невозможно олицетворять солидную «фирму» в туфельках на шпильках с подчеркнуто выпяченным бюстом и столь непрочными бретельками.

Мэрилин в суженном книзу платье из черного бархата, прихрамывая на своих высоких каблуках, в бешенстве покинула зал. Милтон Грин, придумавший эту мизансцену, хотел догнать ее и утешить. Он сожалел, что переборщил...

Однако прежде чем заняться «своим» фильмом, Мэрилин должна была сниматься в фильме «Фокс». Она выбрала «Автобусную остановку» и режиссера, который прежде всего устраивал Ли Страсберга, – Джошуа Логэна. «Автобусная остановка» – история неграмотной деревенской девушки, мечтавшей о карьере в Голливуде.

Джошуа Логэн заразился у Страсберга и Актерской студии манией доводить актеров до изнеможения репетициями, прежде чем пустить в ход камеру; и даже тут, казалось, первой его заботой было мучить их до отупения, до истерики. Он вносил свой вклад в создание миража некой особой нью-йоркской интеллигенции. Ему уже удалось превратить в «Пикнике» красивую, таинственную Ким Новак в обалдевшую нищенку. 8 случае с Мэрилин Монро он рассчитывал вволю насладиться своей деятельностью, которая заключалась в том, чтобы вносить путаницу и безжалостно убивать в актере все естественное.

Обсудив с Ли Страсбергом вопросы, связанные с Мэрилин, «проблемы, которые все непременно будут разрешены общими усилиями», как медоточиво обнадежил его Страсберг, Логэн решил развенчать, изничтожить идола. Прежде всего одеть Мэрилин бог знает во что, растрепать волосы и, наконец, запудрить лицо, покрасить глаза и губы, чтобы она утратила себя. Так действуют во имя Искусства. Услышав заветное слово, Мэрилин не стала противиться тому, что уничтожает героиню, которую она играла, и себя как женщину.

Ни дать ни взять – новоявленная Сусанна среди старцев; они ее вожделели, они овладели ею, но только не телом, а душой. Тело Мэрилин их не волновало. Оно было бренной и преходящей победой вульгарного начала. В Актерской студии вообще женщину презирали. Их интересовал мужчина, которого учили девичьим повадкам. От актеров-мужчин добивались игры в искусственной и двусмысленной манере. От них требовали, чтобы они выражали свои чувства судорогами, истерией, присущими женщинам. Неподвижные позы, выражающие тревогу, уклончивые взгляды и нерешительные жесты, капризы, неожиданная странная дрожь, всякие загадочные пустячки – таким виделся мужчина Актерской студии. Для этих безнадежно провинциальных учителей актриса-женщина была просто ничем, ей позволяли только играть роли недотеп, существ инфантильных, глупых baby-doll3, сосущих большой палец, ожидая в гамаке или на чердаке проезжего насильника, боязливых и подчиняющихся грубой силе. Эти слюнтяйки, девочки в переходном возрасте с сальными волосами и морщинистым лбом – антизвезда, вот тип, соответствовавший идеалам Актерской студии. И Мэрилин Монро великодушно согласилась быть пропущенной через такую мельницу.

Джошуа Логэн объяснил Мэрилин, что поставит ее прямо перед объективом, не боясь испортить пленку, что он не требует от нее никакой игры, она просто должна расхаживать по площадке, поворачиваться, смеяться или сердиться, так как реализм заключался именно в такой импровизации, а вовсе не в работе по указке режиссера, к какой она привыкла.

– Несмотря на свои тридцать лет... вы шаловливая девчонка... Кислое яблочко... Да, да! – вскричал Логэн.

Мэрилин требовался партнер-мужчина. Подумывали о Роке Хадсоне. Но широкие плечи высокого сильного парня не нравились Мэрилин. Он казался ей преподавателем физкультуры. Паула Страсберг отстаивала никому не известного ученика Актерской студии Альберта Салами. Но он не говорил, а рявкал, как Доуэрти, когда у Мэрилин подгорала морковь, чем вызывал у нее неприятные ассоциации.

Студия Страсберга располагала двумя типами актеров-мужчин: молодыми красавчиками, легко впадавшими в меланхолию и молчаливую раздражительность, и широкоплечими детинами, которых обучали истерике, но не женской или мальчишеской, а мужской, и они без устали орали.

Съемочная группа отправилась в Лос-Анджелес. Милтон Грин снял на бульваре Беверли дом в колониальном стиле. Мэрилин остановилась у него. Она пряталась, опасаясь встречи с Наташей Лайтес, гнет которой она сменила на гнет Страсбергов. Милтон Грин велел своему адвокату написать Лайтес, что ей нечего делать на площадке, где идут съемки фильма с участием мисс Мэрилин. Отныне рядом с актрисой, не отходя от нее ни на шаг, как мать или гувернантка, находилась Паула Страсберг в шляпе, юбке, очках. Лайтес плакалась одному-двум репортерам на свое безмерное разочарование: «Я отрабатывала с Мэрилин каждую строчку текста, каждый ее взгляд. Без меня она ничего не делала... Без меня она даже не шевелилась. А теперь она не отвечает на мои телефонные звонки... Не желает даже объясниться!»

Лайтес было не по силам бороться с семейкой, полонившей Мэрилин. Эми Грин, например, накалывала на костюм Мэрилин булавки; манекенщица в прошлом, она тоже решила приобщиться к общесемейному делу. Она занималась туалетами звезды. По указанию Логэна и четы Страсбергов она с воодушевлением принялась скрывать, делать менее заметными бедра и бюст американского идола. Ли отрабатывал с ней диалоги, Паула предотвращала нервные срывы. Милтон взял на себя рекламу и организовывал выходы Мэрилин в общество. Теперь без его разрешения она не могла даже выпить апельсинового сока у Шваба.

«Семья» заполонила съемочную площадку «Фокс» в Голливуде. Милтон распоряжался не только освещением, но и гримированием. Он требовал, чтобы щеки Мэрилин были белыми, как мел, и голова в кудельках, как у пуделя, а Логэн навязывал ей рваные чулки. Все они с большим воодушевлением превращали идола в замарашку.

Разумеется, они не могли ее убить; она была источником их дохода, их богатством. Что они могли, так это выбить ее из колеи, унизить, расстроить. Бадди Адлер не переставал протестовать против такого надругательства над мифом о прекрасной женщине, против зачеркивания черт ее лица гримом, как будто оно было непристойным рисунком, который кто-то тайком нанес мелом на стену.

12 марта группа Джошуа Логэна выехала из Лос-Анджелеса в Феникс, штат Аризона, для натурных съемок. Там в это время проходило ежегодное родео. Герой фильма, которого играл актер телевидения Дон Мюррей, хотел набросить на Мэрилин, как на корову, свое лассо и развенчать в ее глазах прелести Голливуда, чтобы она приняла те, которые мог предложить ей он, простой парень с фермы.

Логэн, взобравшись на ящик и возвышаясь над всеми тремя камерами, пытался управлять уличной толпой, чтобы эти кадры сошли за массовку. «Не смотрите на Мэрилин!» – орал он в мегафон. Мэрилин же в перерывах развлекалась тем, что кидала в актеров апельсины. Она чувствовала себя счастливой. В съемочной группе была актриса, которая играла на Бродвее в пьесе Миллера, и Мэрилин могла обменяться с ней несколькими красивыми вздохами.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка