Сборник научно-методических работ к 80-летию со дня рождения Эльвиры Михайловны Сапожниковой Симферополь 2013



Сторінка8/12
Дата конвертації16.04.2016
Розмір2.72 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

СЛОВАРНАЯ РАБОТА: ГЕРОЙ — 1) главное действующее лицо литературного произведения; 2) лицо, воплощающее в себе характерные черты эпохи, среды; 3) лицо, привлекшее к себе внимание чем-нибудь, являющееся предметом восхищения, подражания.

ИНДИВИДУАЛИЗМ — тип мировоззрения, в основе которого лежит противопоставление отдельного индивида обществу

ЭГОИЗМ— себялюбие, поведение, определяемое мыслью о собственной

пользе, выгоде, предпочтение своих интересов интересам других людей.

АЛЬТРУИЗМ — антоним слова эгоизм.

ЭГОЦЕНТРИЗМ — (от лат.ego—я +центр) — отношение к миру,характеризующееся сосредоточенностью на своём индивидуальном «я». ФАТАЛИСТ — человек, склонный к фатализму, верящий в предопределение, фатум, судьбу.



ЖАНР РОМАНА — СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ И ФИЛОСОФСКИЙ— интерес к духовным проблемам человеческой жизни, к «истории души человеческой», в её глубинном, духовном содержании; постановка вопросов о смысле жизни, о назначении человека, об основных ценностях человеческого бытия.

ОСОБЕННОСТИ КОМПОЗИЦИИ: 5 глав—повестей.

«Бэла», «Максим Максимыч», «Тамань», «Княжна Мери», «Фаталист»

Хронология

Автор. В романе три рассказчика: Максим Максимыч, офицер, сам Печорин.



ВОПРОС: Почему автор расположил главы не в хронологической последовательности?

ЗАДАНИЕ:

«Во мне два человека: один живёт… другой мыслит и судит его» (Печорин)

Докажите справедливость утверждения Печорина, перечислив черты его личности.

Григорий Александрович Печорин – главный герой

Равнодушный Умный

Расчётливый Наблюдательный

Жёсткий Честный

Изощрённо-образованный

изобретательный ум Искренний, если не играет


Примерный план характеристики Г. А. Печорина

I Особенности общественно-политической обстановки в России 30-х г. 19 в

II Трагедия одарённой личности в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего

времени».



  1. Аристократическое происхождение героя, сам Печорин о среде, иска лечившей его душу.

2. Внешность Печорина, отражение в ней противоречий его характера.

3. Круг интересов, искания и стремления героя, разочаровавшегося в

светской жизни.

4. Черты личности Печорина, отражающие двойственность его натуры:

а) высокая образованность, глубокий, острый ум;

б) сильная воля, способность подчинять других своей воле, умение

хорошо разбираться в людях, добиваться поставленной цели;

в) мужество и отвага, честность;

г) способность к глубокому чувству (любовь? к Вере);

д) равнодушие, душевная чёрствость и даже жестокость;

е) индивидуализм, эгоизм Печорина.

5. Неудовлетворённость жизнью, склонность к самоанализу, страдания Печорина.

6. Атеизм героя — одна из причин его сомнений и страданий.

7. Печорин — лишний человек (сравнить с Онегиным).

III Моё восприятие Печорина.
Согласись или опровергни мнение критиков о Печорине:
— Печорин индивидуалист, но, по записям Веры, «ни в ком зло не бывает так

привлекательно», «никто не может быть так истинно несчастлив». Для того чтобы осудить эгоизм и чёрствость Печорина, достаточно было бы двух первых глав, для того чтобы понять героя, понадобился весь роман.

—Истоки индивидуализма Печорина и его поколения в безверии, ведь если нет божественной воли и его нравственных законов, тогда человеческое «я» становится мерилом всех ценностей. В этом и заключались духовные искания человека 30-х годов 19 века, от решения этого вопроса зависели остальные убеждения и вся нравственная программа жизни

—У Печорина нет общественных интересов, однако и реализация своего

принципа счастья, «насыщения гордости», оставила печальное ощущение:

«скучно и гадко». Лермонтов убедил нас в том, что подлинная полнота жизни присутствует лишь там, где отношения между людьми строятся на принципах гуманизма, добра, что воля нужна человеку, не для зла, а для того, чтобы смирить зло и эгоизм в своей душе.



ИЗУЧЕНИЕ В ШКОЛЕ РОМАНА Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО «ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ»

Статья первая. Идейно-образная концепция романа

«О праве на кровь»

Зябрева Г. А.

Украина, г. Симферополь

Изучение Ф. М. Достоевского в школе – дело не из легких. Произведения писателя насыщены столь сложной религиозно-философской и социально-этической проблематикой, столь острыми духовно-нравственными коллизиями, что осмыслить их во всей глубине подростку вряд ли по силам. Трудности восприятия прозы Достоевского усугубляются еще и тем, что она несет в себе принципиально новые жанровые и стилевые качества. Десятикласснику, привыкшему к композиционной четкости, изобразительной ясности, эмоциональной сдержанности традиционного русского романа, непросто ориентироваться в потоке разветвленного, предельно драматизированного повествования.

И все же отказываться от попыток серьезно освоить мир Достоевского в средней школе никак нельзя. Нельзя, во-первых, потому, что никакой другой классик, кроме, пожалуй, Л. Толстого, не обладает таким благотворным и разносторонним воздействием на юные души. Во-вторых, нельзя и потому, что без знакомства с наследием мастера не может сложиться достоверной картины литературного процесса XIX – XX веков. Ведь художник-новатор смелее других «аккумулировал» творческий опыт предшественников: А. Пушкина, М. Лермонтова, Н. Гоголя – и открывал простор для исканий последователей: М. Горького, Л. Андреева, В. Вересаева. Особенно тяготели к Достоевскому ранние А. Толстой, С. Сергеев-Ценский, Е. Замятин, позже его достижения успешно осваивали М. Булгаков и Л. Леонов. Наши современники – Ю. Бондарев и В. Распутин – также не прошли мимо традиций великого романиста.

Третий аргумент за углубленный подход к Достоевскому в школе вытекает из предыдущего. Разговор о писателе, стоящем на перекрестье литературных путей уже более полутора столетий, дает возможность повернуть десятиклассников к материалу девятого класса и одновременно вывести их к проблематике класса одиннадцатого. При этом естественно включаются механизмы образной и логической памяти школьников, срабатывают принципы преемственного и опережающего обучения. В итоге обогащается не только эрудиция, но и культура мышления каждого подростка, растет понимание им не просто литературы, а и самой жизни.

Сегодня в школе для детального анализа предлагается роман «Преступление и наказание». И это вполне закономерно, ведь первое «звено» великого пятикнижия несопоставимо ни с каким другим по уровню художественного совершенства, степени соответствия формы и содержания. Столь полной гармонии всех слагаемых текста не знают даже «Братья Карамазовы»!

Кроме того, «Преступление и наказание» побуждает читателя к процессу сораздумья с незаурядной личностью. Отыскивая вместе с нею цель и смысл бытия, преодолевая индивидуализм и казуистику во имя человеколюбия и единения с «живой жизнью», школьник прилагает такие усилия, которые полезны и его интеллекту, и в особенности духу.

Как известно, «Преступление и наказание» создавалось в 60-е годы XIX века и содержательно восходило именно к этому десятилетию. Закономерен вопрос, почему Достоевский, чей гений вдохновлялся переломными, кризисными моментами жизни, сосредоточил внимание на эпохе, по общему мнению, относительно спокойной, лишенной напряженности?

Напомним, что на заре 60-х годов завершились реформы Александра II, которые разрядили грозовую атмосферу предыдущего десятилетия и без видимых потрясений вывели Россию на новый этап развития. Началась стремительная капитализация страны, процесс, хотя и жестокий, но не катастрофичный, а будничный, прозаический. Этот процесс постепенно изменял социальную структуру общества, его привычные нравственные ориентиры, духовное самочувствие отдельной личности.

Происходящее настораживало Достоевского своей необратимостью и разрывом с прошлым, беспокоило нечеткостью отдаленных перспектив. Вот почему, в отличие от большинства соотечественников, «стабильные» 60-е он оценивал по-своему. В глазах писателя, они явились «самой смутной, самой неудобной, самой переходной и самой роковой минутой, может быть, из всей истории русского народа» [2, с. 59]. Естественно, Достоевский пытался угадать, что ждет Россию за этим «судьбоносным» рубежом, куда пойдет она в своих исканиях. Поэтому основой постижения будущего прозаик сделал «текущую» современность, как бы вобравшую в себя все возможные варианты нашего жизненного выбора.

Мир в романе «Преступление и наказание» показан сдвинутым в самых своих основах, поглощенным заботой о «золотом тельце». Культ денег заменил в нем все: благородство происхождения, сословные привилегии, воспитание, образование, честь, талант. Поэтому здесь процветают и благоденствуют дельцы и мошенники, ростовщики и домовладельцы, лужины и свидригайловы, алены ивановны и амалии людвиговны. Зато совершенно невыносимо живется чиновному и рабочему люду, обедневшим дворянам, студентам и гувернанткам, Мармеладовым и Капернаумовым, Раскольниковым и Разумихиным. Каждый из них стоит перед дилеммой: согласиться с бездушной и безумной реальностью (ростом неравенства, безработицей, распадом семьи, пьянством, преступностью, проституцией) и попытаться приспособиться к ней или, напротив, отвергнуть больной, разлагающийся мир и вступить в самозабвенную борьбу с ним.

Именно над этим вопросом исступленно бьется Родион Раскольников, в чьем образе представлена новая для отечественной и мировой литературы концепция личности. Суть этой концепции четко сформулирована Разумихиным, который так аттестует своего товарища: «Угрюм, мрачен, надменен и горд; в последнее время <…> мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр. Чувств своих не любит высказывать и скорее жестокость сделает, чем словами выскажет сердце. Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до бесчеловечия, право, точно в нем д в а п р о т и в о п о л о ж н ы е х а р а к т е р а п о о ч е р е д н о с м е н я ю т с я» (разрядка наша. – Г. З.) [3, т. 5, с. 207]. Наблюдательный Разумихин ошибается в одном: противоположности в Раскольникове, если и «сменяют» друг друга, то только в поведении, а в душе героя они сосуществуют параллельно, определяя глубокую раздвоенность самой его натуры.

Двойственность человека Достоевский считал не фатальным, но глубоко укорененным его качеством. Истоки этой двойственности видел в поврежденности людей первородным грехом. Возможность же преодоления глубокого внутреннего разлада связывал с наличием в душе каждого из нас веры в высшее начало бытия, с наличием совести и любви как закономерного порождения религиозного сознания.

Родион Раскольников как раз и лишен внутренней цельности, поскольку далек от нравственного кодекса многих поколений и руководствуется в своих поступках в первую очередь соображениями «казуистики», а не импульсами нерассуждающего добра, непосредственной привязанности к ближнему. Тем не менее именно стихийное сопереживание обездоленным толкает его к неприятию действительности, к поискам путей ее изменения. Правда, разведывая эти пути, герой одновременно проявляет и презрение к окружающим, которых готов едва ли не силой загонять в будущий рай на крови, на спланированном неравенстве «наполеонов» и «твари дрожащей».

Исследователи романа до сих пор спорят о мотивах убийства студентом-юристом отвратительной, но в целом довольно жалкой старухи-процентщицы. Одни (В. Кирпотин, В. Кожинов) объясняют случившееся его альтруизмом, стремлением освободить мир от зла, олицетворенного в образе Алены Ивановны. Другие (Ю. Карякин, Г. Фридлендер) трактуют происшедшее как эксперимент индивидуалиста, предпринятый для проверки способности «переступить через кровь», а значит, и возвыситься над «людским муравейником». Концепция двойственности образа Раскольникова позволяет совместить обе точки зрения и увидеть трагическую «рассогласованность» его ума и чувств, рацио и эмоций.

По мысли Достоевского, подобная «рассогласованность» чрезвычайно опасна как для мира внутреннего, так и для мира внешнего. Человеку она грозит психическими срывами, духовной гибелью. Свет же укрепляется во зле, в состоянии социального и морального беззакония. Действительно, отвергая несовершенство жизни, «разлаженная», деструктивная личность и ведет себя разрушительно. Заветам «не убий», «не укради», «не пожелай…» она противопоставляет принципы «убей», «укради», «все позволено». Терпению, смирению и кротости предпочитает практику агрессии, волюнтаризма, насилия.

Таким образом, уничтожению подвергается «разумное, доброе, вечное», но никак не враждебное всему этому.

Понятно, Достоевский искал способы преодоления человеческой «расколотости», достижения единства между чуткой душой и заблудшим разумом. С этой целью он испытывал путь «очистительного страдания», способный, как надеялся, привести к осознанному выбору достойной нравственной позиции. Давно замечено, что в романе доминирует не преступление, а наказание. Более того, второе предшествует первому. Принято думать, будто таким образом развенчивается теория наполеонизма, карается её создатель и приверженец. Но страшнее наказания, чем участие в преступлении – да ещё двойном убийстве – для автора нет! А в выдвинутой теории на протяжении всего романа Раскольников так и не разочаровывается! Ведь для него, диалектика, логиста, предложенная идея красива и безупречна. К тому же подтверждена реальным разделением людей на два типа: могущих преступить через нравственный запрет и совершенно не способных к этому.

Так почему тогда Достоевский мучает Раскольникова сомнениями в себе, потерей самоуважения; почему терзает страхом, отчуждением от близких и дальних; почему, наконец, изводит галлюцинациями, приступами сумасшествия? Бесспорно, это делается с целью возродить героя, выжечь в его сознании ложное и привести к духовному катарсису – очищению потрясением. В натуре персонажа содержатся все предпосылки к этому, ведь антигуманная идея так и не смогла съесть в нём «гражданина и человека», «Шиллера и идеалиста». Он оказался гораздо сердечнее, милосерднее, чем думал о себе сам. Поэтому-то, прощая Раскольникова, писатель просто освобождает его от дурного мудрствования и погружает в безначальный и бесконечный поток бытия, поток любви «вечной Сонечки, пока мир стоит» [3, т.5, с. 45]. Воистину, уходит диалектика – наступает жизнь!

Но открывается ли она каждому двойнику? Любой ли может достичь внутреннего просветления? На эти вопросы замечательно точно отвечает образ Свидригайлова. Как и Раскольников, этот герой воспринимает мир хаотичным, жестоким, достойным гибели. Как и Раскольников, свой протест против сущего Свидригайлов распространяет прежде всего на сферу законов, в том числе моральных. Как и Раскольников, он отвергает традиционные критерии добра и зла, утверждает право сильной личности самостоятельно творить новые жизненные установки и даже просто (на что не решается его собрат) обходиться без них. Но, в отличие от Родиона Романовича, Аркадий Иванович начисто лишен общественных устремлений. Его вовсе не заботят ни беды, ни боли «униженных и оскорбленных», не мучает жажда – пусть и неправедно – помочь им. В отличие от Родиона Романовича, Аркадий Иванович живёт и действует лишь во имя грубого самоуслажения, ради удовлетворения прихотей и капризов собственного «я». Он совершенно чужд тому духовному труду, который захватывает Раскольникова во время подготовки убийства и в особенности после него. Словом, имморалист и эгоист, Свидригайлов лишь весьма приблизительно отражает худшие стороны натуры Раскольникова и потому совершает такие преступления, которых не искупить даже адскими страданиями (никогда, по Достоевскому, не может быть прощена обида, нанесенная ребенку, растление невинных).

Тем не менее в потаенных глубинах этой увечной души чудом сохранились крупицы врожденной чистоты, потребность любить хоть кого-то и принадлежать тому течению «живой жизни», которое скрыто за внешними – социальными – её проявлениями, за гримасами, нафантазированными злым рассудком. Вот почему Свидригайлов порой поддается благим порывам и мыслям о воздаянии в вечности. Вот почему его навещают привидения как знаки укора непобежденной совести – памяти о тех, кого он замучил. Но по той же причине беспредельно к нему и милосердие автора, позволившего прервать инерцию постыдного существования и добровольно отойти в небытие.

Как видим, не всякий двойник у Достоевского обладает достаточными резервами для нравственного возрождения. Не всякий может вернуться к попранной человечности. Но всякого удостаивает писатель если не прощения, то хотя бы помилования. Беспрерывному наказанию подвергаются у него только совершенные нелюди, думающие механизмы, закрытые даже для мгновенных всплесков доброты, постоянно сосредоточенные на одних себе, на своекорыстных интересах, социальной антропофагии. Как правило, это воинствующие буржуа типа Лужина, прикрывающие соображениями прогресса и общественной пользы собственное хищничество, желание властвовать над чужой судьбой, свободой и красотой. Они не несут мучительных противоречий, тягостной, но и обнадеживающей раздвоенности, зато обладают такой цельностью, что страшнее самой неодолимой дисгармонии. Органически не приемля ни буржуазного мироустройства, ни буржуазных принципов поведения, писатель-христианин навсегда отлучает их апологетов от возможности хотя бы за гробом обрести отпущение грехов. Как вполне справедливо возмездие, лужиным оставлено удовольствие барахтаться в той нравственной грязи, которую они распространяют вокруг.

Исследуя отношение человека к миру – неприятие его из-за альтруизма, или, напротив, эгоизма, приверженность ему по соображениям личной выгоды – Достоевский обнаруживает ещё одну позицию: видимое согласие с происходящим при глубоком внутреннем расхождении с ним. Эту позицию выражает Сонечка Мармеладова, тоже своеобразный двойник в произведении. Двойственность девушки проявляется в том, что она одновременно и смела и робка, и деятельна и пассивна, и безоглядно решительна и чрезмерно осторожна. Соня как бы родственно-полярна Родиону Раскольникову, подобно которому преступает закон «не убий», вычеркивает себя из среды «нормальных» людей, совершает шаг, несовместимый с традиционной этикой. Однако, в отличие от Родиона Романовича, Соня и не думает придавать этому шагу характер общественного вызова, ибо на бунтарство против мира, да и против чего бы то ни было, просто не способна. Более того, она готова до конца дней безропотно сносить участь парии, терпеть все мыслимые испытания и невзгоды, лишь бы не «пасть» ещё ниже и не привлечь к себе чьего-либо – неблагосклонного или же доброго – внимания.

Вместе с тем Соня по-настоящему, хотя и бессознательно, противостоит засилью зла своей неистребимой любовью к близким, искренним состраданием «подлецу человеку», самоотречением во имя других, верой в духовное возрождение каждого. И здесь сказывается уже «не бесконечность собственного уничижения», как считает Раскольников, а едва ли не предельный уровень нравственной высоты, дарованной Сонечке ее глубокой верой в Бога и не утерянной даже в трагических обстоятельствах.

Сказанное, однако, вовсе не означает, будто дочь Мармеладова, художественный персонаж и личность, противоположна Раскольникову как герой – негерою, идеал – безыдеальности. Да, в её натуре много такого, что, бесспорно, привлекает автора и возвышает девушку над диалектом-казуистом: красота и насыщенность чувств, сила упования на милосердие Божие, естественное – без натуги – духовное подвижничество. Однако все это существует в ней как бы помимо разума, без опоры на мысль, вне развитой непреклонной воли. Поэтому при всем богатстве внутреннего содержания Сонечка целиком подвластна случайностям, стечению обстоятельств и не может выступать подлинной соперницей Раскольникова ни в борьбе против новых бесчеловечных идей, ни в развенчании их носителей.

А без этих развенчания и борьбы, убежден Достоевский, нравственные первоосновы непременно деформируются и постепенно разрушаются. Не допустить этого – задача всех, кто в напряженном искании света и гармонии соединит целенаправленную мысль и непосредственную добродетель, дисциплинированный ум и трепетную совесть. Хотя в границах «Преступления и наказания» подобный синтез не достигнут ни одним из героев, в построманном времени его перспектива сохраняется. И знаком этой перспективы является та любовь, которая соединяет молодых людей в финале произведения. Смирение Сони побеждает гордыню Раскольникова, а чувства Раскольникова заставляют Соню вновь поверить в себя.

Таким образом, в романе «Преступление и наказание» автор исследует социальные и духовные процессы, вызванные эпохой капитализации страны, процессы, крайне опасные своими последствиями. Среди этих последствий писателя особенно беспокоят два: воцарение капитала как главной ценности бытия и отказ общества от традиционных моральных норм в пользу собственнических интересов, эгоистических страстей.

Достоевский, однако, видит, что нарастание «беспорядка» во всех сферах жизни, в умах, сердцах, душах людей порождает и спасительную реакцию – сопротивление злу, стремление перестроить мир на разумных основаниях. Эту роль готова исполнит личность, пробудившаяся к интеллектуальному дерзанию, к моральному подвижничеству во имя других. К сожалению, подобная личность несвободна от родовых человеческих недугов и порой несет в себе противоречивые влечения – и созидательные, и разрушительные.

Власть деструктивной идеи определяет соответствующие формы утверждения добра – посредством силы, принуждения к нему, даже кровопролития. Однако «переступание» через закон «не убий», по Достоевскому, совершенно недопустимо. Писатель доказывает, что неправедные пути губят самую благую цель, ввергая мирр в состояние еще большей дисгармонии, ускоренного морального распада. Носитель же ложной программы, как правило, испытывает глубокий внутренний кризис, бунт оскорбленной совести.

Конструктивные тенденции реализуются в добровольном служении их выразителя человеческим нуждам и потребностям, в деятельной любви к самым бедным, обиженным. При этом ключевое значение приобретает нравственный пример самоотверженной личности, способной побудить окружающих к братскому союзу с себе подобными, к преодолению зла совместными усилиями. Достоевский уверен: зло искореняется только добром, его массовым распространением в сознании людей, а потом уже во внешнем материальном мире. Осмысленное восприятие добра, помноженное на непосредственные нравственные импульсы, делает и человека и человечество приверженцами, хранителями, но – главное – созидателями гармонии.

Конечно, писатель-гуманист не склонен заблуждаться относительно безусловности светлых перспектив изменения жизни. Он понимает, что на этом пути возможно и движение вспять, и пренебрежение духовным «богатырством»: отчими заветами, альтруизмом, долгом пред собой и миром в целом. Но тогда неизбежно наступает судный день, который достойных жить очищает страданием, «мертвые же души» отрицает как «не бывшие», зачеркивая самую память о них. В противном случае все лишается смысла, а в смысл бытия: Красоту, Любовь, Добро, Братство, Взаимопомощь, Согласие – Достоевский свято верил.


Литература:

1. Откровение апостола Иоанна Богослова (Апокалипсис) // Библия. – М., 1993.

2. Достоевский Ф. М. Полное собрание художественных произведений. – М.; Л., 1929 – 1930. – Т. XI.

3. Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: В 12-ти тт. – М: Огонек, 1982. – Тт. 5, 6, 7.

4. Карякин Ю. Самообман Раскольникова: Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание». – М., 1976.

5. Кирпотин В. Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова. – М., 1970.

6. Фридлендер Г. М. Рома н «Идиот» // Реализм Достоевского. – М.; Л., 1964.


МЕНТАЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО АВТОРА КАК АСПЕКТ ПОЭТИКИ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Иванова Н. П.

Украина, г. Симферополь
Целью статьи является рассмотрение ментального пространства автора как к ценностной категории, отражающей мировоззренческие основы и художественные особенности литературного произведения. Актуальность исследования заключается в обращении к ментальному пространству автора как к одному из важнейших аспектов поэтики художественного произведения. Теоретической основой предлагаемой статьи являются работы Л. А. Араевой и Н. Б. Воронинской «Ментальное пространство поэтического цикла Иосифа Бродского «Postaetatemnostrum» (2007), Н. Ю. Замятиной «Структура представлений о пространстве в разных странах: постановка проблемы» (2007), Н. М. Тарабукина «Философия пейзажа» (2006).

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка