Психология преступника содержание



Скачати 438.08 Kb.
Сторінка2/2
Дата конвертації11.04.2016
Розмір438.08 Kb.
1   2

СХЕМА ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО МЕХАНИЗМА УБИЙСТВА (криминогенетический аспект).
1. Мать (или лицо, ее заменяющее)—жизнеобеспечивающий фактор для ребенка;
2. Отношение частичного или полного отвержения матерью ребенка;
3. Мать становится для ребенка жизнеугрожающим фактором;
4. Возникновение экстремальной жизненной ситуации для ребенка (напряжение жизнеобеспечивающих психологических функций);
5. Усиление биологической и психологической зависимости от матери как жизнеобеспечивающего фактора;
6. Затруднение процесса обретения независимости, самостоятельности, личностной автономии;
7. Замедление развития психических функций, усвоения социального опыта, психосоциальной дифференциации;
8. Ограничение возможностей адаптации в различных социальных ситуациях, при изменении обстоятельств;
9. Формирование “комплексов неполноценности”;
10. Формирование защиты от “комплексов неполноценности”:
подчеркнутая независимость, полная податливость

основанная на переоценке своего и зависимость от ситуации своего

“Я”
11. Неизбирательное, “случайное”, плохо осознанное включение в контакты и группы;
12. Возникновение ситуации отвержения (предпреступной ситуации) (ср.п. 2);
13. Персонификация угрозы жизненно важной ценности (ср. п. 3);
14. Возникновение экстремальной жизнеугрожающей ситуации (ср. п. 4);
15. Убийство как попытка обретения независимой жизнеспособности.
Приводимая схема включает в себя основные компоненты процесса зарождения этого вида преступлений, а также отражает в какой-то мере логику их взаимосвязи и взаимодействия.

Основными в этой схеме являются элементы 1—4 и 12—14. Они тож­дественны по содержанию, но образуются в разные периоды жизни: 1—4 возникает на самых ранних этапах, 12—14 — непосредственно перед со­вершением преступления. Их психологическое содержание состоит в та­ком изменении позиции человека, в котором его взаимоотношения с ситу­ацией обретают биологически значимый, витальный характер. И независи­мо от того, в какой мере он это осознает и осознает ли вообще, предмет посягательства воспринимается как несущий смертельную угрозу. Эле­менты 5—7 отражают указанные выше процессы зависимости: автомати­зации, дифференциации и адаптации, составляющие в совокупности основ­ные процессы индивидуального развития, формирующие психологический облик этой категории преступников и основу механизма совершения убийства. Понимание этого своеобразия может иметь практическое значе­ние, как в предупреждении тяжких насильственных преступлений, так и в исправлении, перевоспитании осужденных.

Девятый элемент схемы (“комплекс неполноценности”) непосредст­венно, явно себя не проявляет, но выражается в следующем элементе как тенденция к гипертрофированной независимости либо вовлечению во все­возможные случайные компании и группы. Человек оказывается постоян­но вовлеченным в непредсказуемые, неопределенные ситуации, когда тре­буются повышенные способности к адаптации. Но, именно способность приспосабливаться к изменяющимся условиям у та­ких людей ограничена. Достаточно быстро обнаруживается их неадекватность ситуации, возникает конфликт, в котором человек явно или скрыто отвергается (12). Форма может быть различной: от прямого изгнания до насмешки, но этого всегда достаточно для того, чтобы человек воспринял ситуацию как угрожающую его жизненно важным ценностям, прежде все­го его “Я”, его праву на существование. Личность оказывается полностью подчиненной ситуации, выходом из которой и является убийство. Внешне это может выражаться по-разному, в зависимости от характера отношений преступника с провоцирующим фактором. Субъективный же смысл умыш­ленного противоправного лишения человека жизни во всех случаях один:


  • стремление преступника достичь состояния автономной жизнеспособнос­ти, преодолеть зависимость от чего-либо или кого-либо, которая восприни­мается как угроза существованию преступника.

Однако дело заключается в том, что преступное лишение жизни не является адекватным способом достижения указанной цели, так как способность человека к независимому продуктивному функционирова­нию обеспечивается на ранних этапах индивидуального развития (он­тогенеза) путем прогрессивной дифференциации психических систем. Нормальный процесс индивидуального развития человека должен вести его к преодолению, “снятию” биологической зависимости его отноше­ний от окружающих. Только в этом случае для него открывается воз­можность формирования продуктивных отношений, свободного, незави­симого функционирования. У убийц указанный процесс блокирован на самых первых его этапах. Именно это ведет к различным формам “эр­зац- автономии”, к скрытой зависимости человека от определенных условий окружения (людей, вещей, норм, правил и др.), преодолеваемой неадекватными средствами, к числу которых относится и лишение чело­века жизни.

По мнению Самовичева Е. Г. основным в происхождении убийств являет­ся онтогенетический фактор — блокирование способности к автономии в результате отвержения потенциального преступления другими лицами. [13]

Приведем следующие результаты обследования преступника – убийцы.

Место совершения убийства в основном совпадало с местом житель­ства осужденных. Почти половина их совершена в жилище потерпевших, более трети — в общем жилье для осужденного и потерпевшего, каждое двенадцатое — в жилье осуждённого.

Подавляющее большинство убийств совершается с прямым умыслом, треть из них обдумывается заранее.

Если в групповых убийствах форма умысла распределялась примерно одинаково, то в одиночных — умысел, возникший как эксцесс исполнения, встречался в два раза чаще.

Большая часть убийств была совершена лицами в состоянии опьяне­ния, из них более половины — в сильной степени опьянения. Алкогольное опьянение значительно облегчало возникновение умысла в эксцессе ис­полнения — нетрезвыми такие убийства совершались в 15 раз чаще. При заранее обдуманном умысле доля убийств в трезвом состоянии значи­тельно повышалась и составляла около половины.

Более половины осужденных за убийство начали употреблять спирт­ные напитки с малолетства. Алкоголь в несколько раз усиливал проявле­ние агрессии и утяжелял ее. Агрессивные действия проявлялись в основ­ном в угрозах, оскорблениях, избиениях и драках, т. е. были направлены против личности и общественного порядка. Если среди убийц преоблада­ли мужчины, то более половины жертв были женщины.

В трети случаев убийца и жертва были незнакомы друг другу или познакомились непосредственно перед преступлением. В 30% они явля­лись родственниками, причем в 7% — супругами; в остальных случа­ях — соседями, знакомыми, сослуживцами. Чаще всего убийства соверша­ются в возрасте — от 20 до 30 лет.

По образованию преобладали лица с незаконченным средним образо­ванием— 56%. Неграмотных и с начальным образованием было 10%, с высшим и незаконченным высшим— 2%.

Анализ условий воспитания показал, что осужденные за убийство в полтора раза чаще воспитывались в неблагополучных условиях, чем в благополучных. В детском и подростковом возрасте около 20% осужден­ных росли без обоих родителей. Третья часть воспитывалась в неполной семье, при этом 8% — без матери, 75% — без отца. В каждом пятом случае неполнота семьи была связана с судимостью родителей. Наиболее криминогенный фактор — судимость матери.

Неблагополучные условия воспитания и отношения с родителями со­здавали предпосылки для формирования личности обследованных. Они, как правило, посредственно или плохо учились в школе, у них не склады­вались отношения с коллективом, где они учились или работали, они не считались с общепринятыми нормами поведения, были агрессивны с окру­жающими.

Всей группе осужденных за особо тяжкие убийства была присуща жес­токость, проявлявшаяся в обращении с животными, детьми, престарелыми, женщинами.

При анализе материалов обнаруживалось перерастание агрессивного поведения в детском возрасте в противоправное и преступное в подрост­ковом и юношеском. Каждый пятый из обследованных состоял на учете в инспекции по делам несовершеннолетних или направлялся в СПТУ, в 4% случаев подростки совершали преступления, по которым в возбужде­нии уголовных дел было отказано либо они прекращались. Треть обследо­ванных была впервые осуждена в возрасте 16—17 лет.

Эти лица недобросовестно относились к работе, злостно нарушали тру­довую дисциплину, пьянствовали, постоянно создавали конфликтные ситу­ации. Доля отрицательно характеризуемых среди ранее судимых была выше.

42% осужденных за особо тяжкие убийства ранее были судимы. Одну судимость имела половина из них, 6% являлись особо опасными рецидивистами. Более половины были ранее осуждены за квалифицированное ху­лиганство, 38% — за преступления против личности, причем треть из это­го числа — за умышленные убийства.

Из 500 осужденных за особо тяжкие убийства 380 была проведена судебно-психиатрическая экспертиза. В 180 случаях, т. е. почти у каждого второго прошедшего экспертизу, были отмечены по актам экспертизы раз­личные аномалии, не исключающие вменяемости: хронический алкоголизм, психопатия, органические заболевания головного мозга, олигофрения и т. д.

Большая часть одиночных убийств совершалась лицами с психически­ми аномалиями. Если роль организатора в групповом убийстве принадле­жала психически здоровым, то среди исполнителей преобладали лица с психическими отклонениями.

Психолого-психиатрическое исследование осужденных за убийства в местах лишения свободы выявило, что более половины злостных наруши­телей режима составляют лица с психическими аномалиями.

Анализ нарушений режима у осужденных с психическими аномалиями показал, что они обусловлены рядом причин, а именно: повышенной конфликтностью этих лиц, затрудняющей установление правильных взаимоот­ношений с окружающими и препятствующей выполнению установленного режима, неспособностью выполнения в полном объеме трудовых норм и другими факторами, связанными с особенностями психического состоя­ния. Как правило, меры административного воздействия оказывались в таких случаях неэффективными, так как они применялись без учета лич­ностных особенностей этой категории осужденных.

Не учитывались также данные о наличии психических расстройств у осужденных при представлении их к условному или условно-досрочному освобождению. После освобождения они, как правило, не наблюдались у пси­хоневролога из-за отсутствия преемственности психиатрического учета.
ПСИХОЛОГИЯ ПРЕСТУПНИКА – ТЕРРОРИСТА.
Неблагополучие общества способствует не только росту психических расстройств и их выявлению. Из представителей маргинальной по психи­ческим расстройствам части населения нередко формируются различные объединения, представляющие угрозу для окружающих. Даже выдвигают­ся отдельные представители, становящиеся лидерами определенных групп населения. Не менее интересна и проблема патопластики психических расстройств при резких социальных сдвигах. Как у части населения, так в большей степени у многих психических больных растет агрессивность.

Крайнюю опасность представляет такое набирающее в последнее вре­мя силу явление как терроризм, имеющий транснациональную распростра­ненность.

Как отмечается в литературе, появление террора было знаком того, что наивный либеральный инди­видуализм XVIII века завершился. Начался период, когда из-под оболочки цивилизации, прогресса в общественной жизни стали проглядывать древ­нейшие пласты, таящиеся в глубинах человеческой психики. В частности, с точки зрения культурологи современный террор восходит к жертвопри­ношению. Главная черта нового террора — первич­ность воли к насилию. Обоснование, каким бы прав­доподобным оно ни было, оказывается вторичным, Этот феномен подробно изучен психологами и фило­софами, которые работали с немецкими и французс­кими террористами 70—80-х годов. Выяснилось, что мотивы у людей, занимавшихся террором, абсолютно произвольны: от личной обиды на кого-то до слож­нейших политических теорий. Серьезность этих те­орий на поверку оказывалась фальшивой — человек мог месяцами разви­вать свои идеи, а потом вдруг от них отказаться. Интересно, что в случае с террором в Кизляре все именно так и происходило. Многие удивлялись, почему глава террористов Р. не мог внятно объяснить цель своей акции, говорил то одно, то другое. Но если согласиться с тем, что механизм нового террора заложен в человеке очень глубоко, подмят пластами словесных обоснований, то все встанет на свои места.

Чаще всего дает толчок террористическим действиям чувство безвы­ходности из той ситуации, в которой оказались какие-то люди, некое мень­шинство, психологический дискомфорт, который побуждает их оценивать свое положение как драматическое. Это может быть меньшинство нацио­нальное, как, скажем, баски, корсиканцы, бретонцы, ирландцы. Или же мень­шинство, объединяющееся по каким-то идеологическим убеждениям или религиозным мотивам... Во всех случаях мотивация схожая: наш народ, наша культура, наш язык, наша вера на грани исчезновения... а поскольку нашим доводам никто не внемлет, остается одно — язык ответного наси­лия, язык бомб... Но тут надо очень тонко отличать реальность от ее фан­тасмагорических восприятии. Двадцать пять лет назад в Англии возникла таинственная “бригада гнева”, объявившая, наподобие итальянских “Крас­ных бригад”, войну существующему строю и учинившая два десятка взры­вов в публичных местах, а спустя год Скотленд-Ярд арестовал четырех ее членов... и это был весь ее наличный состав!

От малого числа участников террористическая группа не становится менее опасной. Достаточно вспомнить секту “АУМ Синрике”: если бы её первая атака в токийском метро удалась в полной мере, погибло бы 40 тысяч людей. Но коллективный бред поистине не знает границ: ведь по добные же акты секта планировала провести и в других странах, где eй удалось обосноваться, включая Россию. Патологический терроризм совер шенно иррационален, абсурден, он всегда дело рук людей, явно пребываю щих “вне нормы”. В то же время было бы опасно его недооценивать. Ее ближайшие годы можно даже предвидеть серьезный рост патологического насилия в мире. Смена тысячелетий, к которой приближается человече­ство, способствует нагнетанию страхов, связанных с представлением о “конце света”. Отмечается, что мы можем столкнуться в предстоящие годы с новой пато­логией террора, и в этом смысле “АУМ Синрике” стоит воспринимать, скорее всего, как грозное предзнаменование.

Генезис формирования и динамики поведения личности “индивидуаль­ного” террориста может быть проиллюстрирован следующими материала­ми журналистского расследования газеты “Известия” “Семейный убийца”.

Анатолий О. считал себя “терминатором” - вламываясь глухой ночью в окраинные сельские хаты, он с порога расстреливал картечью их взрослых обитателей, потом ножом или лопатой добивал детей, забирал нехитрый домашний скарб, обручальные кольца и день­ги, поджигал дом и исчезал.

Ему 37 лет, он сирота, воспитывался в детском доме, учился в Малининском лесотехникуме и закончил “мореходку”. В 1985—1986г. работал на теплоходе “Максим Горь­кий”. Пребывая в Германии, просил политического убежища. Получив отказ, совершил несколько мелких преступлений, за что был арестован, выдворен из страны, а по возвраще­нии в СССР уволен с работы. В Германии примкнул к мормонам и сейчас заявляет, что в религиозной секте под влиянием сектантов стал совершать убийства. Работал в пожар­ной охране в Васильевском районе. 3,5 месяца лежал в Киевской психбольнице с диагно­зом шизофрения. Выйдя из клиники, О. стал убивать людей с особой жестокостью.

О. - рыжий, маленький (рост около 160 сантиметров) и с виду совершенно неопасный, наводил на сельчан священный ужас. Почему-то никто из его дюжих и мускулистых жертв ни разу не попытался оказать ему сопротивление. Не пытался, хотя шанс был, так как во время убийств О. не ограничивался одной обоймой: каждый раз выходил на крыль­цо перезарядить ружье. Ему подчинялись с большой покорностью, надеясь, что, забрав из хаты все деньги, вещи, он помилует уцелевших жителей и уберется восвояси.

— Я убивал людей для того, чтобы познать себя. Человек — это игрушка, — говорил О., охотно пошедший на контакт с прессой: “Пусть о моих деяниях узнают все”.

Кроме каких-то, как он заявляет, высших религиозных целей, у него были и вполне обычные мирские. Так, например, семью Б. он уничтожил только потому, что один из них учился вместе с ним в лесотехникуме и “плохо разговаривал с ним”. А по дорогам Васильевского района колесил и убивал людей с досады оттого, что никак не мог застать дома местного жителя Л., когда-то работавшего с О. в пожарной охране и изрядно ему досадив­шего.

Расстреливая людей по всей Украине, он медленно и упорно продвигался к заветной цели — Одессе, где думал тайком пробраться на теплоход и нелегально доплыть до Герма­нии. Там он собирался не только “приобщиться к мормонам”, но и продолжить серию убийств.

Обо всем этом О. повествует хорошим литературным языком, цитируя Библию и немецких философов. Он высказывает идеи о ничтожности человека-жертвы, которым мог бы и Гитлер позавидовать. Он признает себя виновным во всех убийствах. [14]

Анализ криминогенной ситуации в РФ приводимый в прессе свидетельствует о том, что пре­ступные посягательства на жизнь и здоровье людей продолжают оставать­ся одной из самых острых проблем. Преступники физически устраняют не только не угодных им крупных хозяйственников, предпринимателей и финансистов, но перед угрозой воз­можного разоблачения организовывают убийства сотрудников правоохра­нительных органов, журналистов.

Терроризм — это не только прокламация целей и методы их осуществ­ления. Это еще и “рецепты кухни”: как похищать людей, как устанавливать бомбы, используя при этом достижения электроники, и мно­гое другое. Третья волна терроризма, прокатившаяся по Европе за после­днюю четверть века — условно объединим ее термином “политический терроризм”, — оставила свои рецепты преступным организациям, общий признак которых явно сводится к одному неопровержимому определению: криминальные структуры. Когда правительство Италии прижало Сици­лийскую мафию, та ответила серией бомбовых взрывов против правитель­ственных учреждений — почерк для нее совершенно новый, однако хоро­шо нам знакомый по деятельности “идеологических” боевиков. Равным образом и “АУМ Синрике” взяла на вооружение насильственные методы политических групп, считавших, что их “безвыходное положение” оправ­дывает любые средства достижения цели. Итак, “терроризм удалось при­гнуть к земле головой— он взбрыкнул ногами.” Двадцать лет назад в мотивациях политических и уголовных группировок существовало отчет­ливое различие, теперь этот барьер стерт. Не говоря уже о том, что уголовный мир, даже если он прямо не претендует на власть, стремится ее контролировать. В годы “холодной войны” от 80 до 90% международных террористических актов так или иначе исходили из стран Ближнего Вос­тока, за что в конце концов заплатили своей репутацией Саддам Хусейн, полковник Каддафи, лидеры Сирии, Ирана, Ливии. Терроризм нес на себе явный отпечаток идеологической и политической вражды разделенного мира. С наступлением нового порядка — или, к сожалению, беспорядка — место поверженного предшественника занимает еще более беспощадный, неразборчивый в средствах, криминальный, патологический терроризм. Почерк его хорошо виден даже по тем политическим целям и нацио­нальным лозунгам, которые декларируют участники большинства конф­ликтов, разразившихся на территории России, не говоря уже о методах, которыми они не брезгуют действовать.
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ НЕОСТОРОЖНОЙ ПРЕСТУПНОСТИ.
Особо юридическая психология рассматривает психологи­ческие аспекты неосторожной преступности, исследуя при этом бытовую и профессиональную неосторожность.

В связи с бурным развитием тех­ники и проникновением во многие сферы жизни мощных энергетических источников резко возросла общественная опасность неосторожных пре­ступлений. Поэтому важнейшую задачу составляет раскрытие психологи­ческого механизма неосторожного преступления, позволяющего связать неосторожное поведение с индивидуальными особенностями личности.

Ученые-криминалисты всегда затруднялись назвать такую реальную психическую функцию, определяющую направленность и содержание не­осторожного преступления, которая была бы самостоятельным психологи­ческим феноменом и имела бы научно установленные закономерности. Хотя при описании психического источника неосторожности часто ис­пользуются такие выражения, как “пренебрежительность”, “не заботливость”, “легкомыслие”, “расхлябанность”, “беспечность” и прочее, однако подобные выражения предполагают скорее социально-этическую, чем пси­хологическую характеристику процессов, механизм возникновения кото­рых остается нераспознанным.

Отмечается, что важнейшая задача — раскрыть психологический механизм неосторожного преступления, связать неосторожное поведение с внутрен­ним миром субъекта и системой ценностей, на которую он ориентирован.

Особенность психологической стороны неосторожного поведения по сравнению с умышленным преступным поведением заключается в отсут­ствии или недостаточности “должного внимания”, “требуемой предусмот­рительности”, “волевых усилий”, “должного волеопределения” или “напря­жения психических сил” и т.п. при наличии реальной возможности их осуществления. [15]

В психологии неосторожных преступлений весьма актуальной представ­ляется исследование биоритмов (эмоционального, волевого и интеллекту­ального) и состояний, которые вызваны солнечной активностью, магнитными бурями и другими анало­гичными факторами.

Для мотивационной сферы “неосторожных” пра­вонарушителей характерны преступная самонадеян­ность и небрежность, в результате которых правона­рушитель либо своевременно не замечает аварийной ситуации, либо легкомысленно надеется ее предотв­ратить недостаточно надежными средствами. Нару­шая те или иные правила (управления транспортом, обращения с оружием и т. д.), эти лица, зная о воз­можных трагических последствиях этих нарушений, надеются на благополучный исход, не имея для этого достаточных основа­ний. Их отличает высокая импульсивность и склонность к необоснованно­му риску.

Помимо мер воспитательного характера в профилактику данной кате­гории преступлений должны входить соответствующие “отборочные” испытания будущих водителей, диспетчеров энергосистем, аэропортов и др. с отбраковкой лиц, обладающих описанными выше психическими недо­статками.



Психологические аспекты явлений преступности связаны с проблемой ответственности личности. Принято считать, что набор ролевых обязанно­стей личности в системе социальных отношений характеризует весь диа­пазон ее ответственности. Однако, поскольку процесс осознания личнос­тью своей ответственности определяется многими факторами, субъективная ответственность иногда расходится с объективной. Подлинная внутренняя ответственность личности подразумевает ее активную жизненную пози­цию и усиление удельного веса самоуправления в обществе.
ЛИТЕРАТУРА

  1. Кудрявцев В. Н. Причины правонарушений. М., 1976. С. 87.

  2. Там же. С. 90.

  3. Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М., 1968. С. 151

  4. Ананьев Б. Г. О проблемах современного языкознания. М., 1977. С. 23. Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М., 1984. С. 383

  5. Углов Ф. Г. Из плена иллюзий. М. 1986.

  6. Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность М., 1975. С. 178

  7. Аванесов Г. А. Криминология и социальная профилактика. М., 1980. С. 226—230.

  8. “Был не только жертвой, но и убийцей”. Известия. № 106 от 07.06.1997.

  9. Тард Г. Преступления толпы. Казань, 1893. С. 4.

  10. Сигеле С. Преступная толпа, опыт коллективной психологии. Спб., 1896. С. 15

  11. Розанов А. С. Цит. соч. С. 21.

  12. Самовичев Е. Г. Убийство: психологические аспекты преступления и наказания. М., 1988.

  13. “Семейный убийца”. Известия №214 от 13.11.96.

  14. Угрехелидзе М. Г. Природа неосторожного поведения в свете советской психологии/ /Проблемы борьбы с преступной неосторожностью в условиях научно-технической революции. Владивосток. 1976. С. 19—29.
1   2


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка