Из Лефортова в Хамовники Театральная площадь



Сторінка9/31
Дата конвертації26.04.2016
Розмір5.78 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   31

"Винная лавка".

Мы остановились у ворот.

Актер стукнул в калитку.

-- Кто еще? -- прохрипели со двора.

-- Сезам, отворись,-- ответил мой спутник.

-- Кто? -- громче хрипело со двора.

-- Шланбой.

По этому магическому слову калитка отворилась, со двора пахнуло

зловонием, и мы прошли мимо дворника в тулупе, с громадной дубиной в руках,

на крыльцо флигеля и очутились в сенях.

-- Держись за меня, а то загремишь,-- предупредил меня спутник.

Роли переменились: теперь я держался за его руку. Он отворил дверь.

Пахнуло теплом, ужасным, зловонным теплом жилой трущобы.

Картина, достойная описания: маленькая комната, грязный стол с пустыми

бутылками, освещенный жестяной лампой; налево громадная русская печь

(помещение строилось под кухню), а на полу вповалку спало более десяти

человек обоего пола, вперемежку, так тесно, что некуда было поставить ногу,

чтобы добраться до стола.

-- Вот мы и дома,-- сказал спутник и заорал диким голосом:--Проснитесь,

мертвые, восстаньте из гробов! Мы водки принесли!..

Кучи лохмотьев зашевелились, послышались недовольные голоса, ругань.

А он продолжал:

-- Мы водки принесли! И полез на печь.

-- Бабка, водки!

-- Ишь вас носит, дьяволы-полунощники, покоя вам нет...

-- Аркашка, ты? -- послышалось с печи.

-- Ас полу вставали, протирали глаза, бормотали:

-- Где водка?..

-- Дайте, черти, воды! Горло пересохло! -- стонала полураздетая

женщина, с растрепанными волосами, матово-бледная, с синяком на лбу.

-- Аркашка, кого привел?.. Карася?

-- Да еще какого, бабка... Водки!

С печи слезли грязная, морщинистая старуха и оборванный актер, усиленно

старавшийся надеть пенсне с одним стеклом: другое было разбито, и он

закрывал глаз, против которого не было стекла.

-- Тоже артист и автор,-- рекомендовал Аркашка.

Я рассматривал комнату. Над столом углем была нарисована нецензурная

карикатура, изображавшая человека, который, судя по лицу, много любил и

много пострадал от любви; под карикатурой подпись:

"Собачий зал Жана де Габриель".

Здесь жили драматурги и артисты, работавшие на своих безграмотных

хозяев.


КУПЦЫ

Во всех благоустроенных городах тротуары идут по обе стороны улицы, а

иногда, на особенно людных местах, поперек мостовых для удобства пешеходов

делались то из плитняка, то из асфальта переходы. А вот на Большой Дмитровке

булыжная мостовая пересечена наискось прекрасным тротуаром из гранитных

плит, по которому никогда и никто не переходит, да и переходить незачем:

переулков близко нет.

Этот гранитный тротуар начинается у подъезда небольшого особняка с

зеркальными окнами. И как раз по обе стороны гранитной диагонали Большая

Дмитровка была всегда самой шумной улицей около полуночи.

В Богословском (Петровском) переулке с 1883 года открылся театр Корша.

С девяти вечера отовсюду по-одиночке начинали съезжаться извозчики,

становились в линию по обеим сторонам переулка, а не успевшие занять место

вытягивались вдоль улицы по правой ее стороне, так как левая была занята

лихачами и парными "голубчиками", платившими городу за эту биржу крупные

суммы. "Ваньки", желтоглазые погонялки--эти извозчики низших классов, а

также кашники, приезжавшие в столицу только на зиму, платили "халтуру"

полиции.


Дежурные сторожа и дворники, устанавливавшие порядок, подходили к

каждому подъезжающему извозчику, и тот совал им в руку заранее

приготовленный гривенник.

Городовой важно прогуливался посередине улицы и считал запряжки для

учета при дележе. Иногда он подходил к лихачам, здоровался за руку: взять с

них, с биржевых плательщиков, было нечего. Разве только приятель-лихач

угостит папироской.

Прохожих в эти театральные часы на улице было мало. Чаще других

пробегали бедно одетые студенты, возвращаясь в свое общежитие на заднем

дворе купеческого особняка.

Извозчики стояли кучками у своих саней, курили, болтали, распивали

сбитень, а то и водочку, которой приторговывали сбитенщики, тоже с

негласного разрешения городового.

Еще с начала вечера во двор особняка въехало несколько ассенизационных

бочек, запряженных парами кляч, для своей работы, которая разрешалась только

по ночам. Эти "ночные брокары", прозванные так в честь известной парфюмерной

фирмы, открывали выгребные ямы и переливали содержимое черпаками на длинных

рукоятках и увозили за заставу. Работа шла. Студенты протискивались сквозь

вереницы бочек, окруживших вход в общежитие.

Вдруг извозчики засуетились и выстроились вдоль тротуаров в

выжидательных позах.

-- Корш отходит!

Из переулка вываливалась театральная публика, веселая, оживленная.

Извозчики набросились:

-- Вам куды? Ваш-здоровь, с Иваном!

-- Рублик. Вам куды?

Орут на все голоса извозчики, толкаясь и перебивая друг друга,

загораживая дорогу публике.

-- Куды? Куды? -- висит в воздухе.

Городовой ходит с видом по крайней мере командующего армией и

покрикивает.

Вдруг в этот момент отворяются ворота особняка и показывается пара

одров с бочкой...

-- Куды? Назад!--покрывает шум громовой возглас городового.--А ты чего

глядишь, морда? Вишь, публика не прошла!

И дворник, сидевший у ворот, поощряется начальственным жестом в рыло.

-- Дрыхнешь, дьявол!

Пара кляч задвигается усилиями обоих назад во двор, и ворота

закрываются. Но аромат уже отравил ругающуюся публику...

Извозчики разъехались. Публика прошла. К сверкавшему яблочковыми

фонарями подъезду Купеческого клуба подкатывали собственные запряжки, и

выходившие из клуба гости на лихачах уносились в загородные рестораны "взять

воздуха" после пира.

Купеческий клуб помещался в обширном доме, принадлежавшем в

екатерининские времена фельдмаршалу и московскому главнокомандующему графу

Салтыкову и после наполеоновского нашествия перешедшем в семью дворян

Мятлевых. У них-то и нанял его московский Купеческий клуб в сороковых годах.

Тогда еще Большая Дмитровка была сплошь дворянской: Долгорукие,

Долгоруковы, Голицыны, Урусовы, Горчаковы, Салтыковы, Шаховские, Щербатовы,

Мятлевы... Только позднее дворцы стали переходить в руки купечества, и на

грани настоящего и прошлого веков исчезли с фронтонов дворянские гербы,

появились на стенах вывески новых домовладельцев: Солодовниковы, Голофтеевы,

Цыплаковы, Шелапутины, Хлудовы, Оби-дины, Ляпины...

В старину Дмитровка носила еще название Клубной улицы -- на ней

помещались три клуба: Английский клуб в доме Муравьева, там же Дворянский,

потом переехавший в дом Благородного собрания; затем в дом Муравьева

переехал Приказчичий клуб, а в дом Мятлева -- Купеческий. Барские палаты

были заняты купечеством, и барский тон сменился купеческим, как и изысканный

французский стол перешел на старинные русские кушанья.

Стерляжья уха; двухаршинные осетры; белуга в рассоле; "банкетная

телятина"; белая, как сливки, индюшка, обкормленная грецкими орехами;

"пополамные растегаи" из стерляди и налимьих печенок; поросенок с хреном;

поросенок с кашей. Поросята на "вторничные" обеды в Купеческом клубе

покупались за огромную цену у Тестова, такие же, какие он подавал в своем

знаменитом трактире. Он откармливал их сам на своей даче, в особых

кормушках, в которых ноги поросенка перего-

раживались решеткой: "чтобы он с жирку не сбрыкнул!" -- объяснял Иван

Яковлевич.

Каплуны и пулярки шли из Ростова Ярославского, а телятина "банкетная"

от Троицы, где телят отпаивали цельным молоком.

Все это подавалось на "вторничных" обедах, многолюдных и шумных, в

огромном количестве.

Кроме вин, которых истреблялось море, особенно шампанского, Купеческий

клуб славился один на всю Москву квасами и фруктовыми водами, секрет

приготовления которых знал только один многолетний эконом клуба -- Николай

Агафоныч.

При появлении его в гостиной, где после кофе с ликерами переваривали в

креслах купцы лукулловский обед, сразу раздавалось несколько голосов:

-- Николай Агафоныч!

Каждый требовал себе излюбленный напиток. Кому подавалась ароматная

листовка: черносмородинной почкой пахнет, будто весной под кустом лежишь;

кому вишневая--цвет рубина, вкус спелой вишни; кому малиновая; кому белый

сухарный квас, а кому кислые щи.--напиток, который так газирован, что его

приходилось закупоривать в шампанки, а то всякую бутылку разорвет.

-- Кислые щи и в нос шибают, и хмель вышибают! -- говаривал

десятипудовый Ленечка, пивший этот напиток пополам с замороженным

шампанским.

Ленечка -- изобретатель кулебяки в двенадцать ярусов, каждый слой--своя

начинка; и мясо, и рыба разная, и свежие грибы, и цыплята, и дичь всех

сортов. Эту кулебяку приготовляли только в Купеческом клубе и у Тестова, и

заказывалась она за сутки.

На обедах играл оркестр Степана Рябова, а пели хоры--то цыганский, то

венгерский, чаще же русский от "Яра". Последний пользовался особой любовью,

и содержательница его, Анна Захаровна, была в почете у гуляющего купечества

за то, что умела потрафлять купцу и знала, кому какую певицу

порекомендовать; последняя исполняла всякий приказ хозяйки, потому что

контракты отдавали певицу в полное распоряжение содержательницы хора.

Только несколько первых персонажей хора? как, например, голосистая Поля

и красавица Александра Николаевна, считались недоступными и могли любить по

своему выбору. Остальные были рабынями Анны Захаровны.

Реже приглашался цыганский хор Федора Соколова от "Яра" и Христофора из

"Стрельны", потому что с цыганками было не так-то просто ладить. Цыганку

деньгами не купишь.

И венгерки тоже не нравились купечеству:

-- По-каковски я с ней говорить буду?

После обеда, когда гурманы переваривали пищу, а игроки усаживались за

карты, любители "клубнички" слушали певиц, торговались с Анной Захаровной и,

когда хор уезжал, мчались к "Яру" на лихачах и парных "голубчиках", биржа

которых по ночам была у Купеческого клуба. "Похищение сабинянок" из клуба не

разрешалось, и певицам можно было уезжать со своими поклонниками только от

"Яра".

Во время сезона улица по обеим сторонам всю ночь напролет была



уставлена экипажами. Вправо от подъезда, до Глинищевского переулка, стояли

собственные купеческие запряжки, ожидавшие, нередко до утра, засидевшихся в

клубе хозяев. Влево, до Козицкого переулка, размещались сперва лихачи и за

ними гремели бубенцами парные с отлетом "голубчики" в своих окованных жестью

трехместных санях.

В корню -- породистый рысак, а донская пристяжная--враспряжку, чтоб

она, откинувшись влево, в кольцо выгибалась, мордой к самой земле.

И лихачи и "голубчики" знали своих клубных седоков, и седоки знали

своих лихачей и "голубчиков"--прямо шли, садились и ехали. А то вызывались в

клуб лихие тройки от Ечкина или от Ухарского и, гремя бубенцами, несли

веселые компании за заставу, вслед за хором, уехавшим на парных

долгушах-линейках.

И неслись по ухабам Тверской, иногда с песнями, загулявшие купцы.

Молчаливые и важные лихачи на тысячных рысаках перегонялись с парами и

тройками.

-- Эгей-гей, голубчики, грррабб-ят! -- раздавался любимый ямщицкий

клич, оставшийся от разбойничьих времен на больших дорогах и дико звучавший

на сонной Тверской, где не только грабителей, но и прохожих в ночной час не

бывало.

Умчались к "Яру" подвыпившие за обедом любители "клубнички", картежники



перебирались в игорные залы,

а за "обжорным" столом в ярко освещенной столовой продолжали заседать

гурманы, вернувшиеся после отдыха на мягких диванах и креслах гостиной,

придумывали и обдумывали разные заковыристые блюда на ужин, а накрахмаленный

повар в белом колпаке делал свои замечания и нередко одним словом разбивал

.кулинарные фантазии, не считаясь с тем, что за столом сидела сплоченная

компания именитого московского купечества. А если приглашался какой-нибудь

особенно почтенный гость, то он только молча дивился и своего суждения иметь

не мог.

Но однажды за столом завсегдатаев появился такой гость, которому даже



повар не мог сделать ни одного замечания, а только подобострастно записывал

то, что гость говорил.

Он заказывал такие кушанья, что гурманы рты разевали и обжирались до

утра. Это был адвокат, еще молодой, но плотный мужчина, не уступавший по

весу сидевшим за столом. Недаром это был собиратель печатной и рукописной

библиотеки по кулинарии. Про него ходили стихи:

Видел я архив обжоры,

Он рецептов вкусно жрать

От Кавказа до Ижоры

За сто лет сумел собрать.

"Вторничные" обеды были особенно многолюдны. Здесь отводили свою душу

богачи-купцы, питавшиеся всухомятку в своих амбарах и конторах, посылая в

трактир к Арсентьичу или в "сундучный ряд" за горячей ветчиной и белугой с

хреном и красным уксусом, а то просто покупая эти и другие закуски и жареные

пирожки у разносчиков, снующих по городским рядам и торговым амбарам Ильинки

и Никольской.

-- Пир-роги гор-ряч-чие!

В другие дни недели купцы обедали у себя дома, в Замоскворечье и на

Таганке, где их ожидала супруга за самоваром и подавался обед, то постный,

то скоромный, но всегда жирный -- произведение старой кухарки, не любившей

вносить новшества в меню, раз установленное много лет назад.

И вот по вторникам ездило это купечество обжираться в клуб.

В семидесятых и восьмидесятых годах особенно славился "хлудовский

стол", где председательствовал степеннейший из степенных купцов, владелец

огромной библиотеки Алексей Иванович Хлудов со своим братом, племянником и

сыном Михаилом, о котором ходили по Москве легенды.

*

А. Н. Островский в "Горячем сердце", изображая купца Хлынова, имел в



виду прославившегося своими кутежами в конце прошлого века Хлудова.

"Развлечение", модный иллюстрированный журнал того времени, целый год

печатал на заглавном рисунке своего журнала центральную фигуру пьяного

купца, и вся Москва знала, что это Миша Хлудов, сын миллионера--фабриканта

Алексея Хлудова, которому отведена печатная страничка в словаре Брокгауза,

как собирателю знаменитой хлудовской библиотеки древних рукописей и книг,

которую описывали известные ученые.

Библиотека эта по завещанию поступила в музей. И старик Хлудов до седых

волос вечера проводил по-молодому, ежедневно за лукулловскими ужинами в

Купеческом клубе, пока в 1882 году не умер скоропостижно по пути из дома в

клуб. Он ходил обыкновенно в высоких сапогах, в длинном черном сюртуке и

всегда в цилиндре.

Когда карета Хлудова в девять часов вечера подъехала, как обычно, к

клубу и швейцар отворил дверку кареты, Хлудов лежал на подушках в своем

цилиндре уже без признаков жизни. Состояние перешло к его детям, причем Миша

продолжал прожигать жизнь, а его брат Герасим, совершенно ему

противоположный, сухой делец, продолжал блестящие дела фирмы, живя

незаметно.

Миша был притчей во языцех... Любимец отца, удалец и силач, страстный

охотник и искатель приключений. Еще в конце шестидесятых годов он отправился

в Среднюю Азию, в только что возникший город Верный, для отыскания новых

рынков и застрял там, проводя время на охоте на тигров. В это время он

напечатал в "Русских ведомостях" ряд интереснейших корреспонденции об этом,

тогда неведомом крае. Там он подружился с генералом М. Г. Черняевым. Ходил

он всегда в сопровождении огромного тигра, которого приручил, как собаку.

Солдаты


дивились на "вольного с тигрой", любили его за удаль и безумную

храбрость и за то, что он широко тратил огромные деньги, поил солдат и

помогал всякому, кто к нему обращался.

Так рассказывали о Хлудове очевидцы. А Хлудов явился в Москву и снова

безудержно загулял.

В это время он женился на дочери содержателя меблированных комнат, с

которой он познакомился у своей сестры, а сестра жила с его отцом в доме,

купленном для нее на Тверском бульваре. Женившись, он продолжал свою жизнь

без изменения, только стал еще задавать знаменитые пиры в своем Хлудовском

тупике, на которых появлялся всегда в разных костюмах: то в кавказском, то в

бухарском, то римским полуголым гладиатором с тигровой шкурой на спине, что

к нему шло благодаря чудному сложению и отработанным мускулам и от чего в

восторг приходили московские дамы, присутствовавшие на пирах. А то раз весь

выкрасился черной краской и явился на пир негром. И всегда при нем

находилась тигрица, ручная, ласковая, прожившая очень долго, как домашняя

собака.


В 1875 году начались события на Балканах: восстала Герцеговина. Черняев

был в тайной переписке с сербским правительством, которое приглашало его на

должность главнокомандующего. Переписка, конечно, была прочитана Третьим

отделением, и за Черняевым был учрежден надзор, в Петербурге ему отказано

было выдать заграничный паспорт. Тогда Черняев приехал в Москву к Хлудову,

последний устроил ему и себе в канцелярии генерал-губернатора заграничный

паспорт, и на лихой тройке, никому не говоря ни слова, они вдвоем укатили из

Москвы -- до границ еще распоряжение о невыпуске Черняева из России не

дошло. Словом, в июле 1876 года Черняев находился в Белграде и был

главнокомандующим сербской армии, а Миша Хлудов неотлучно состоял при нем.

Мой приятель, бывший участник этой войны, рассказывал такую сцену:

-- Приезжаю с докладом к Черняеву в Делиград. Меня ведут к палатке

главнокомандующего. Из палатки выходит здоровенный русак в красной рубахе с

солдатским "Георгием" и сербским орденом за храбрость, а в руках у него

бутылка рома и чайный стакан.

-- Ты к Черняеву? К Мише? -- спрашивает меня. Я отвечаю утвердительно.

-- Ну так это все равно, и он Миша и я Миша. На, пей.

Налил стакан рому. Я отказываюсь.

-- Не пьешь? Стало быть, ты дурак.-- И залпом выпил стакан.

А из палатки выглянул Черняев и крикнул:

-- Мишка, пошел спать!

-- Слушаю, ваше превосходительство.-- И, отсалютовав стаканом, исчез в

соседней палатке.

Вернулся Хлудов в Москву, женился во второй раз, тоже на девушке из

простого звания, так как не любил ни купчих, ни барынь. Очень любил свою

жену, но пьянствовал по-старому и задавал свои обычные обеды.

И до сих пор есть еще в Москве в живых люди, помнящие обед 17 сентября,

первые именины жены после свадьбы. К обеду собралась вся знать,

административная и купеческая. Перед обедом гости были приглашены в зал

посмотреть подарок, который муж сделал своей молодой жене. Внесли огромный

ящик сажени две длины, рабочие сорвали покрышку. Хлудов с топором в руках

сам старался вместе с ними. Отбили крышку, перевернули его дном кверху и

подняли. Из ящика вывалился... огромный крокодил.

Последний раз я видел Мишу Хлудова в 1885 году на собачьей выставке в

Манеже. Огромная толпа окружила большую железную клетку. В клетке на

табурете в поддевке и цилиндре сидел Миша Хлудов и пил из серебряного

стакана коньяк. У ног его сидела тигрица, била хвостом по железным прутьям,

а голову положила на колени Хлудову. Это была его последняя тигрица, недавно

привезенная из Средней Азии, но уже прирученная им, как собачонка.

Вскоре Хлудов умер в сумасшедшем доме, а тигрица Машка переведена в

зоологический сад, где была посажена в клетку и зачахла...

*

Все это были люди, проедавшие огромные деньги. Но были и такие любители



"вторничных" обедов, которые из скупости посещали их не более раза в месяц.

Таков был один из Фирсановых. За скупость его звали "костяная яичница".

Это был миллионер, лесной торговец и крупный дисконтер, скаред и копеечник,

каких мало. Детей у него в живых не осталось, и миллионы пошли по наследству

каким-то дальним родственникам, которых он при жизни и знать не хотел. Он

целый день проводил в конторе, в маленькой избушке при лесном складе, в

глухом месте, невдалеке от товарной станции железной дороги. Здесь он

принимал богачей, нуждавшихся в деньгах, учитывал векселя на громадные суммы

под большие проценты и делал это легко, но в мелочах был скуп невероятно.

В минуту откровенности он говорил:

-- Ох, мученье, а не жизнь с деньгами. В другой раз я проснусь и давай

на счетах прикидывать. В день сто тысяч вышло. Ну, десятки-то тысяч

туда-сюда, не беспокоишься о них -- знаешь, что на дело ушли, не жаль. А вот

мелочь! Вот что мучит. Примерно, привезет из моего имения приказчик

продукты, ну, масла, овса, муки... Примешь от него, а он, идол этакий, стоит

перед тобой и глядит в глаза... На чай, вишь,--привычка у них такая --

дожидается!.. Ну, вынешь из кармана кошелек, достанешь гривенник, думаешь

дать, а потом мелькнет в голове: ведь я ему жалованье плачу, за что же еще

сверх того давать? А потом опять думаешь: так заведено. Ну, скрепя сердце и

дашь, а потом ночью встанешь и мучаешься, за что даром гривенник пропал. Ну

вот, я и удумал, да так уж и начал делать: дам приказчику три копейки и

скажу: "Вот тебе три копейки, добавь свои две, пойди в трактир, закажи чайку

и пей в свое удовольствие. сколько хочешь".

В 1905 году в его контору явились экспроприаторы. Скомандовав служащим

"руки вверх", они прошли к "самому" в кабинет и, приставив револьвер к

виску, потребовали:

-- Отпирай шкаф! Он так рассказывал об этом случае:

-- Отпираю, а у самого руки трясутся, уже и денег не жаль: боюсь, вдруг

пристрелят. Отпер. Забрали тысяч десять с лишком, меня самого обыскали, часы

золотые с цепочкой сняли, приказали четверть часа не выходить из конторы...

А когда они ушли, уж и хохотал я, как их надул: пока они мне карманы

обшаривали, я в кулаке дер-

жал десять золотых, успел со стола схватить... Не догадались кулак-то

разжать! Вот как я их надул!.. Хи-хи-хи! -- и раскатывался дробным смехом.

Над ним, по купеческой привычке, иногда потешались, но он ни на кого не

обижался.

Не таков был его однофамилец, с большими рыжими усами вроде сапожной

щетки. Его никто не звал по фамилии, а просто именовали: Паша Рыжеусов, на

что он охотно откликался. Паша тоже считал себя гурманом, хоть не мог

отличить рябчика от куропатки. Раз собеседники зло над ним посмеялись, после

чего Паша не ходил на "вторничные" обеды года два, но его уговорили, и он

снова стал посещать обеды: старое было забыто. И вдруг оно всплыло совсем

неожиданно, и стол уже навсегда лишился общества Паши.

В числе обедающих на этот раз был антрепренер Ф. А. Корш, часто

бывавший в клубе; он как раз сидел против Рыжеусова.

-- Павел Николаевич, что это я вас у себя в театре не вижу?

-- Помилуйте, Федор Адамыч, бываю изредка... Вот на это воскресенье

велел для ребятишек ложу взять. Что у вас пойдет?

-- В воскресенье? "Женитьба".

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   31


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка