Феномен куклы в традиционной и современной культуре



Сторінка3/4
Дата конвертації11.04.2016
Розмір0.81 Mb.
1   2   3   4
Глава «Сотворение мира и человека» посвящена исследованию «кукольных образов» в мифах творения. Особый интерес в данном случае представляет процесс творения человека, его изготовления богом-демиургом из различных природных материалов, а также наделение получившегося антропоморфного артефакта душой. Этот акт творения хорошо известен по позднейшему фольклору (сказки, предания, легенды, былички), получил отражение в литературной традиции (античное предание о Галатее, легенды о големе, гомункулусе и Франкенштейне, сказка Коллоди о деревянном человечке Пиноккио и т.п.) и оказал огромное влияние на современные трактовки куклы.

В параграфе «Человек как кукла в мифах творения» рассматриваются мифы о создании первого человека, в которых он «лепится» («выреза­ется», «кроится») божеством из различных природных и культурных материалов. При этом способ изготовления может быть культурно маркированным. Как замечает О.А. Большаков, в Древнем Египте именно лепка, в отличие от вырезания, являлась актом творения, так как высечение, вырезание — это лишь высвобождение из необработанного материала уже имеющегося образа, а лепка представляла собой процесс придания формы бесформенному, создание принципиально нового, т.е. не извлечение, а именно творение Двойника. В восточно-славянских версиях мифа творения, опирающихся на библейскую легенду о сотворении из глины первочеловека, Адама, важную роль при оживлении этой «куклы», наделении ее душой и иными качествами играет Сатана, противостоящий Творцу и соревнующийся с ним в усовершенствовании человека. Эти славянские мифы и легенды очень близки к соответствующим антропогоническим мифам тюркских народов Сибири, в которых верховный бог-демиург Ульгень противостоит своему брату-антагонисту Эрлику, владыке царства мертвых. Мифологические мотивы о сотворении первого человека из природных материалов получают свое продолжение в ряде сказочных сюжетов, имеющих кросс-культурный характер. Среди них восточнославянские сказки с сюжетом типа АТ 327 (Тельпушок, Терешечка, Телесик, Лутонюшка, Липунюшка, Глинышек). Общераспространенным является и сюжет о том, что деревянное подобие человека может быть делом рук дьявола. Так, общим местом восточнославянского фольклора можно считать мотив подмены поленом младенца, проклятого или не «зааминенного» родителями.

В параграфе «Отражение мифических образов человека-куклы в ритуальных практиках» рассматриваются примеры ритуального использования антропоморфных предметов с опорой на описанные в предыдущем параграфе мифологические сюжеты. Среди них церемония «раскрытия уст и глаз» статуи усопшего в древнеегипетском царском погребальном обряде и ритуалы «оживления», «открывания глаз» и «вдыхания жизни» во вновь изготовленную скульптуру Будды находящимся в состоянии экстаза жрецом в буддизме.

В главе «Герой и бог» рассмотрены случаи символических инкарнаций мифологических героев в виде куклы или ее алломорфов как в самих мифах, так и в мотивированной ими обрядности. При этом в параграфе «От культурного героя к культу предков и локальным божествам» анализируется возможная эволюция подобных антропоморфных фигурок от изображения конкретных мифических личностей (героев), к их устойчивой связи с духами предков и, наконец, к их осмыслению как предметной инкарнации локальных божеств. Эта эволюция во многом отражает общее направление развитие человеческого мышления на протяжении последних тысячелетий. Ее логическим завершением являются как религиозная, так и светская скульптура современности.

Еще одним важным поворотом темы является рассмотренная в следующем параграфе символика парциальности в переходах «божество — культурный герой». С точки зрения эволюции и типологии антропоморфных фигурок немаловажно, что они нередко изображают отдельные части тела мифологического персонажа, которые в процессе исторического развития могли осмысляться как самостоятельные мифологические существа, так же как в других культурах отдельные индивиды могли быть частью тела племенного или кланового животного-тотема. Автором проанализированы с точки зрения «кукольной» проблематики легенды, мифы и сказки, в которых главный герой создается из той или иной части тела божества или главного героя. В этом ряду многие мифы о героях-трикстерах и сказки о «мальчике из пальчика» (сюжеты типа АТ 700).



В третьем разделе «Обрядовые контексты» рассматриваются различные обрядовые употребления куклы. Учитывая колоссальный объем материалов по разным культурам, накопленный по этой теме за последние двести лет, автор принял решение при написании этого и следующего разделов опираться прежде всего на свои полевые записи по русским Европейской части России, совершая по мере необходимости экскурсы в другие культурные пространства или ограничиваясь ссылками на существующие обобщающие труды.

У русских обрядовые куколки и чучела встречаются во всех обрядах «переходного» типа: на Рождество и святки, на масленицу, на Средокрестье, Пасху, Троицу, Ивана Купала, на праздники, связанные с началом и окончанием выпаса скота, сева или жатвы, на крестинах, свадьбе, похоронах. При этом на первый план могут выступать разные качества куклы. В большинстве случаев она выполняет следующие функции: 1. Замещения обрядового лица или мифологического персонажа, олицетворяющего праздник. 2. Отпугивания, оберега. 3. Управления, манипуляции. 4. Общения (медиативные и коммуникативные функции). 5. Сообщения (знаково-символические).

Наиболее распространной является практика замещения, когда куклы заменяют человека в обрядовых ситуациях, завершающихся умерщвлением обрядового персонажа, его ритуальной казнью или изгнанием, а также при необходимости дублирования тех или иных функций центрального персонажа , когда кукла выступает в роли его двойника. Дублирование может мотивироваться очень разными причинами: от апотропейных практик (кукла-двойник применяется в целях защиты от сглаза, колдовства и проч.) до оповещения о событиях с участием главного персонажа (как, например, куколка, вывешиваемая на доме невесты перед свадьбой).

Как и в остальных случаях, кукла используется также в ситуациях, когда возникает необходимость публичного диалога, к примеру, в различного рода театрализованных обрядовых представлениях. При этом также преследуются очень разные цели: от установления контакта с аудиторией или с потусторонними, высшими силами до стремления обеспечить управление ими. Диалог может осуществляться как при помощи жестово-символических средств, так и в речевой форме. Например, человек, манипулирующий куклой, обращается к ней с различными шуточно-риторическими вопросами и речами, на которые сам же и отвечает.



В параграфе «Кукла как аналог человека в обрядовых ситуациях» рассматриваются функции куклы в семейно-окказиональной (Свадьба, Похороны и поминки, Проводы в дальний путь, Лечебные практики) и календарной обрядности (Святки, Проводы зимы и масленицы, Весенне-летняя обрядность). Традиционные куколки или их ритуальные аналоги употреб­лялись практически во всех семейных обрядах, а также во время календарных праздников, отмечавшихся в узком семейном кругу. В этих случаях на первый план выходит «персональные» качества куклы, характеризующие ее как обрядового дублера, двойника человека.

Вполне закономерно, например, их появление в обряде родин (ср. «состряпать куколку» — сделать ребенка), во время которого повитуха выступает в роли демиурга, творца нового человека: она исправляет «неправильные» органы новорож­денного (гнет ножки, спину, «употребляет все силы сделать продолговатоострую головку новорожденного кругленькой»), фактически «доделывает» его до человека. От повитухи зависит, сделать ли ребенка «круглоликим или длиннолицым, или даже каким-нибудь уродом». Ребенок здесь зримо уподобляется «первородной глине», из которой сотворил человека Господь Бог.

Употребление кукол в таком важнейшем переходном обряде как свадьба связано как с глубинной семантикой обряда, так и со знаково-символическими и коммуникативными функциями. С точки зрения предметного кода свадебного обряда кукла является универсальной вещью-«персонификатором», наглядно демонстрирующей взаимодействия главных действующих лиц свадьбы и связанные с ними обрядовые смыслы. С помощью этого предмета «выводятся наружу» культурные смыслы, определяющие внутреннее и внешнее перевоплощение основных персонажей свадьбы. В первую очередь это касается невесты как ключевого женского персонажа данного обряда, которому при помощи куклы транслируется важная информация по материнской (женской) линии: сохранение и поддержание плодородия, знаний и умений, связанных с «женской магией».

В этом смысле показательны зафиксированные в сказочном фольклоре куклы-помощницы, передававшиеся девушке-невесте матерью и помогавшие ей преодолеть опасности лиминарного периода. В поздних версиях обряда сохраняется обычай передачи свадебных куколок девочкам-родственницам невесты, что, по-видимому, также должно было магически способствовать успешному замужеству и обеспечить высокую степень фертильности всех женщин «рода» (отсюда азартное соревнование за обладание свадебными куколками между представителями молодоженов). Высокая ценность этого предмета продолжала осознаваться носительницами традиции вплоть до последнего времени, а пародийно-комические его употребления в рамках свадебного ряжения, символизировавшего присутствие на свадьбе «всего рода», в том числе духов-покровителей и «предков», лишь подчеркивали его высокую значимость и важный статус.

Обращают на себя внимание случаи дублирования или взаимозамены антропо- и зооморфных кукол, а также ветвей деревьев и иных фитоморфных символов. Подобный изоморфизм уже отмечался нами в отношении обрядовых символических презентаций различных божеств и героев. В стадиально поздних версиях свадьбы антропоморфный код не только символически отражает взаимоотношения между участниками обряда, но и вбирает в себя более древние значения плодородия и жизненной силы, ранее передававшиеся при помощи фито- и зооморфной символики.

Ритуалы прощания с мертвецом по форме часто очень близки к календарным обрядам выпроваживания. Поэтому типы кукол (чучел), замещающих мертвеца в этих группах обрядов, очень близки, при том что поминальные обряды часто имеют календарную приуроченность. Видимо, этим объясняется слабая представленность кукол в традиционной похоронно-поминальной обрядности у русских: основные презентации «кукольных похорон» характерны для календарных обрядов, приуроченных к святкам, масленице и праздникам весенне-летнего цикла, а также для детских и подростковых игр «в свадьбу и похороны». Аналогом куклы в современной похоронно-поминальной обрядности русских можно считать фотографии усопшего.

Подобная закономерность прослеживается и у большинства европейских народов. Хотя существовавшая некогда у многих народов, в том числе у славян, традиция «игр при покойнике», предполагает существование кукол-заместителей мертвеца в посвященных ему обрядах семейного цикла. Гораздо чаще традиция изготовления кукол в рамках похоронно-поминальной обрядности встречается у народов Крайнего Севера и Сибири, для которых характерны развитые представления о посмертных инкарнациях человеческой души и ее земном и потустороннем существовании. Например, у хантов вплоть до последнего времени существовала традиция изготовления так называемых «кукол покойника», «вместилищ души покойного» — иттарма, сонгет, акань, мохар. Эта небольшая по размерам кукла (до 25 см), хотя в прошлом изготавливались и большие ростовые куклы, на которые надевали одежду умершего. Она изготавливалась женщинами, в течение 2-2,5 лет хранилась «на любимом месте покойного» и участвовала во всех домашних трапезах (перед ней каждый раз ставили пищу и напитки). Считалось, что в ней обитает душа мертвеца. По истечении установленного традицией срока куклу уносили в лес или на могилу усопшего, где и оставляли. В некоторых случаях ее хранили на чердаке дома или на полочке в передней части дома в специальном ящичке или сундучке вместе с остальными домашними святынями.

Широко представлены различные типы кукол в специальных ритуалах, совершавшимися при проводах членов семьи в дальний путь (например, при отъезде на промыслы или в армию). По сути они очень близки к календарным обрядам выпроваживания и проводов, однако по форме, особенно в современных вариантах, нередко очень своеобразны и требуют особого рассмотрения. С этим тесно связан широко распространенный у русских современный обычай украшать куколками интерьер, который был известен еще в первой половине прошлого века. Его описанию уделено специальное место в данной работе.

В календарных праздниках куклы или сходные с ними антропоморфные фигурки часто используются как обрядовый или праздничный символ. При этом происходит два внешне противоположных, но внутренне взаимосвязанных процесса, предполагающих разные сценарии развития семантики обрядовой куклы. С одной стороны, с течением времени эти обрядовые артефакты стремятся вобрать в себя глубинную семантику праздника или обряда и, в конечном счете, стать его исключительным и самодостаточным знаком, постепенно оттесняющим на второй план остальные значения. Хорошим примером такого сценария является куколка в обряде «крещения и похорон кукушки». С другой стороны, связь артефакта с обрядом или праздником, первоначально, возможно, совершенно случайная, может привести к экскстраполяции обрядовой или праздничной семантики на саму куклу и/или совершаемые с ней действия, что способствует закреплению последних в качестве символических манифестаций данного обряда или праздника. Примеры того и другого рода проанализированы в специальных параграфах («Кукла как обрядовый или праздничный символ» и «Кукла как выражение ключевой семантики праздника или обряда»).

Четвертый раздел «Игровые контексты» посвящен «наиболее очевидным» функциям куклы: ее игровым употреблениям, которые существенно отличаются в разные эпохи и в разных социокультурных средах и во многом определяются характерными для данной культурной среды гендерными установками, определяющими игровые предпочтения. Поскольку гендерные установки и нормы исторически варьируются, игра в куклы или развлечения с применением кукол могут практиковаться в разных половозрастных группах.

В соответствии с этим, в диссертации рассмотрены две возрастные группы: дети и подростки (молодежь), — в игровых практиках которых часто употребляются куклы. В главе «Кукла в детских ролевых играх» рассмотрены детские игры с использованием символики дома (параграф «Детские игровые домики и города») и символики свадьбы и похорон (параграф «Кукольные игры в свадьбу и похороны»). Отдельно рассмотрен процесс изготовления куклы (параграф «Изготовление куклы»), который очень важен и с точки зрения формирования психологических мотиваций ребенка при последующей игре с ней, и с точки зрения налаживания социальных связей, и, кроме того, способствует выработке определенных трудовых умений и навыков (кройка и шитье одежды). Поэтому традиционные куклы обычно изготавливались с помощью взрослых (мама, бабушка, старшая сестра, тетя), а иногда и получали их имена.

Выделена также проблема налаживания эмоциональных связей с игровым предметом (параграф «Кукла в контексте игровой прагматики»): присвоение ей имени, эмоциональная оценка и предпочтения при выборе кукол и т.п.

В главе «Кукла в развлечениях подростков и молодежи» проанализированы различные типы куколок, чучел и других антропоморфных предметов, которые были неотъемлемой частью подростковых и молодежных развлечений и игр. Их появление, как правило, обусловлено общей семантикой и сюжетикой традиционных игр, как хороводных («драматических»), так и подвижных. Наиболее характерные для этих игр сюжетообразующие мотивы: охота и похищение, свадьба и похороны, купля-продажа (торг) и др. — предполагают наличие персонажа или субъекта, на которых направлено действие. Как и и других рассмотренных нами случаях, он может заменяться антропоморфной фигуркой или ее символическим аналогом.

Очень частотным является употребление кукол или их алломорфов (чучел, пугал, объемных масок) во взаимных подшучиваниях и розыгрышах молодежи (параграф «Куклы и чучела в молодежных подшучиваниях и розыгрышах»), а также межгрупповых и межличностных коммуникативных практиках, например, при заигрывании, знакомстве и т.п. (параграф «Куклы в коммуникативных практиках с символикой заигрывания»). Широко использовались антропоморфные фигурки и в иных целях, например, при запугивании детей и подростков и иных социальных манипуляциях (параграф «Кукла в системе социовозрастных манипуляций»).

В заключительном пятом разделе («Феномен куклы и проблемы философской антропологии») диссертант обращается к общетеоретическим проблемам, позволяющим составить представление о функционировании куклы в современной индустриальной и постиндустриальной цивилизации, использовании символики куклы в массовой культуре и масс-медиа XIX — XXI веков от литературы и кино до телевидения и рекламы. Анализ этого материала позволяет многое прояснить в глубинной семантике данной вещи, понять ее роль в формировании различных моделей человеческого поведения в современном мире и в поддержании «идеологии антропоморфизма», которая во многом определяет наш взгляд на окружающий мир, делает его «антропоцентричным».

Анализ с использованием интернет-ресурсов «Национальный корпус русского языка» и ЭНИ «Российский Архив» более двух с половиной тысяч литературных контекстов, относящихся к кукле, показывает, что большинство упоминаний куклы в русской литературе и прессе XVIII — XXI вв. связано с ее употреблением в качестве детской игрушки (около 15 %). Вторым по употребительности является истолкование куклы как объекта и способа манипуляции (около 10 %), третьим — понимание куклы как двойника (около 8 %).

Из других значений и мотивов, связанных с куклой, укажем следующие (по убывающей в зависимости от частоты упоминания): человек как «механическая кукла»; кукла как нечто безжизненное, недееспособное; смерть куклы и сломанная кукла; кукла как нечто неистинное, фальшивое; кукла как предмет интерьера; кукла как подарок, дорогая игрушка; кукла как ребенок; игра в куклы как социовозрастной маркер; кукла и «ложная красивость»; кукла как нечто неуклюжее и смешное; кукла как нечто бездушное, бесчувственное; «рождение» куклы; ребенок как кукла; кукла как нечто красивое и идеальное; игра в куклы как маркер девиаци; кукла как нечто демоническое и как ругательство; кукла как нечто устрашающее; кукла как нечто маленькое, незначительное, ничтожное.

Особняком стоят упоминания куклы как обрядового или театрального объекта, а также использования слов «кукла» и «куколка» в качестве клички или имени животного, реже человека.

В свете указанной выше проблематики представлялось важным показать две вещи. Во-первых, на примере куклы можно увидеть, как происходит освоение культурой природных объектов (параграфы «Кукла в рамках антиномии природы и культуры», «Антропоморфная символика в объектах культуры»). При создании куклы грань между «природным» и «культурным» зачастую является почти неощутимой и невидимой, особенно если учесть, что в разных культурах эта граница проводится по-разному. И это является существенной проблемой при взаимодействии и взаимопонимании представителей этих культур. Вместе с тем рассмотрение на примере куклы «минимального инвентаря знаков культуры», то есть культурных маркеров, позволяющих отличить ее от обычного камня или ветви дерева, позволяет утверждать, что существуют некие универсальные приемы, позволяющие переводить природные объекты в семиотически насыщенное поле культуры, делать их «культурно значимыми».

Во-вторых, кукла помогает продемонстрировать, как с помощью отдельно взятой вещи можно манипулировать сознанием, конструируя при помощи игровых практик с ее участием частные поведенческие навыки и стереотипы, которые затем при помощи языковых образов и клише распространяются на более общие социальные практики (параграф «Кукла как инструмент социального конструирования»).

Кукла изначально «мертва», она зримое воплощение механицизма, чего-то бездушного и ходульно-нелепого. Собственно образ куклы всегда возникает там и тогда, где и когда необходимо выразить идею предопределенности и рока. Человеческая сущность в образе куклы подвергается любым (магическим, обрядовым, игровым) воздействиям и манипуля­циям, и нет ничего, что могло бы этому противостоять. Здесь бессильны даже строжайшие табу, налагаемые на подобные манипуляции, ибо они все равно нарушаются в «тайной» магической и оккультной практике. И это понятно, ведь речь идет о самых сокровенных и пристрастных интересах. Любовь и смерть, страх и жажда обладания не знают преград.

Вместе с тем кукла наделяется нами чертами одушевленности и «плотскости». Бездушная болванка в глазах ее обладателя имеет все признаки одухотворенности. Общаясь с куклой, мы реанимируем в себе прежиточные формы анимизма и фетишизма. По-видимому, этим мотивированы опасения, что играя «не в те куклы», дети «усваивают основы языческого мировоззрения» или «испытывают тлетворное влияние пошлой буржуазной и мещанской среды». А поскольку упразднение куклы как таковой невозможно (об этом свидетельствует история мировой культуры), каждый раз при кардинальных социокультурных и идеологических трансформациях возникает необходимость в модернизации этой вещи. Об этом свидетельствует эволюция куклы в культуре от палеолитических «венер» до ритуальных фигурок в современном культе вуду, от костюмных кукол XVIII в. до Барби. Поэтому можно утверждать, что история куклы в культуре — это материальное отражение социальных и общественных изменений и процессов, их своеобразное предметно-символическое воплощение.

О том, что процесс трансформации куклы, как и иных детских игрушек, не является стихийным явлением, а представляет собой процесс сознательного социокультурного проектирования и конструирования, свидетельствуют факты истории культуры СССР. Среди первых шагов советской власти, направленных на поддержку практических мер по укреплению идеологического базиса создаваемой общественной системы, были меры, направленные на стимуляцию исследований по созданию «нового человека» или «человека будущего», который должен был кардинально отличаться от «человека прошлых веков». Первым и неотложным делом было заявлено «взращивание новых поколений», а это было невозможно без изучения познавательных и творческих особенностей ребенка и его психики, способов формирования личности и механизмов ее социализации. Одним из прикладных направлений стало изучение повседневной жизни детей, их творчества, игровой деятельности и игрушек. Огромное воздействие на современное массовое сознание и, соответственно, на новейшие игровые и обрядовые практики оказал образ куклы, сформированный новейшей художественной литературой, живописью, театром, кино. Кукла становится обычным героем произведений искусства, адресованных детской аудитории.

Выбор антропо- и зооморфных игрушек у современных детей более широк. И мальчики теперь гораздо чаще используют их в своих манипулятивных играх, не боясь упреков в утрате собственной гендерной идентичности. Возможно, отчасти это связано с глобальными изменениями гендерного баланса в современном обществе. Существенное влияние на формирование игровых предпочтений современных детей оказывают массмедиа, а также реклама и продажа игрушек, изображающих героев популярных детских фильмов (Чебурашка, Могучий Рейнджер, Шрек, Гарри Поттер, персонажи «Корпорации монстров» и «Ледникового периода» и др.). При этом на первый план выходят не педагогические или психотерапевтические свойства игрушки, а коммерческие интересы крупных корпораций, производителей детских игрушек. В качестве иллюстрации сошлемся на мультипликационный сериал «История игрушек» («Toy Story», «Toy Story 2», производство студии «Walt Disney Pictures»), который использует занимательный сюжет для рекламы новых игрушек.

В некоторых случаях коммерческая сторона вопроса является поводом для настоящих идеологических войн. Например, провозглашается, что кукла Барби с ее партнером Кеном способствуют внедрению «западных ценностей» и наносят вред «нравственному здоровью ребенка», а потому предлагается заменить подобного рода игрушки культурно-специфическими. Например, для русских детей в качестве альтернативы предлагается дымковская игрушка, которая, заметим, изначально предназначалась для созерцания, а не для активных манипулятивных игр, а потому функционально совершенно не соотносима с Барби. В Иране несколько лет назад «с целью пропаганды традиционных ценностей» были созданы «мусульманские куклы» Дара и Сара, «одеяния которых выдержаны в умеренном стиле», а «их прошлое вполне отвечает семейным стандартам» (BBCRUSSIAN.com1). Для арабского мира недавно также разработан аналог Барби — кукла Фулла, основными отличительными признаками которой являются национальная одежда (черная абайя и хиджаб), отсутствие явно выраженных половых признаков и прилагающийся к кукле коврик для молитв (среди многочисленных интернет-ресурсов, предлагающих комментарии к этому факту отметим сайты «Advertology.Ru», «News.Ru.com», «Ислам для всех!»). Средства массовой информации отмечают, что благодаря умело организованной агрессивной рекламе с отчетливо расставленными идеологическими акцентами дети и их родители в этих странах уже отдают явное предпочтение культурно-специфическим вариантам кукол. Видимо, пример показался вдохновляющим, и о сходных планах недавно объявили японские и китайские производители игрушек. Нетрудно понять, что «идеологическая» риторика во всех этих случаях является лишь ширмой для продвижения национальных или корпоративных коммерческих интересов, поскольку производство игрушек во все времена являлось весьма выгодным бизнесом.

Примером иного рода может послужить разразившийся несколько лет назад в американской прессе скандал с «выдворением с прилавков» накануне рождественских продаж «счастливого кукольного семейства» Миджи, «первой подруги Барби». Причиной послужило усовершенствование в конструкции Миджи, внесенное фирмой-производителем на основании рекомендаций психологов: она стала беременной (BBCRUSSIAN.com1).24 Понятно, что истинной причиной недовольства стала скорее всего боязнь ранней сексуальности и нежелательной беременности, которая могла быть спровоцирована соответствующим имиджем любимой куклы (для ребенка несомненно привлекательным и положительным). В данном случае положительные с точки зрения социальных конструкторов установки на создание многодетного «счастливого семейства», воплощенные в «беременной Миджи», пришли в явное противоречие со взглядами на планирование семьи «среднестатистического» американца.

Еще один способ использования «игровых предпочтений» в целях социального конструирования содержится в предложении, выдвинутом министерством образования Израиля, согласно которому в детских учреждениях вместо Барби появятся куклы, более соответствующие средиземноморскому и своеобразному характеру страны. Например, темнокожие и даже черные куклы, как дань уважения иммигрантам из Эфиопии. Более того, по замыслу реформаторов, «для разрушения сексуальных стереотипов» у детей «будет поощряться и воспитываться интерес к игрушкам, типичным для противоположного пола: к конструкторам — у девочек и кастрюлям — у мальчиков».25 Данный пример интересен тем, что израильские реформаторы намерены сформировать определенные игровые предпочтения для изменения гендерных аттитюдов «в рамках воспитательной программы равноправия полов». Тем самым предполагается, что при помощи социокультурных параметров можно трансформировать параметры социобиологические.

Однако при конструировании игровых предпочтений необходимо иметь в виду, что прагматика мальчишечьих игр существенно отличается от прагматики игр девочек. Девочки моделируют при играх с «куклами» различные типы женской деятельности («магазин», «больница», «школа») и внутрисемейные ситуации, включая взаимоотношения родителей, уход за детьми, различные домашние работы и т.п. Мальчики в своих манипулятивных играх с антропоморфными предметами гораздо большее место уделяют приключенческо-авантюрным сюжетам с ситуациями конфликта и насилия, жесткой соревновательности и конкуренции (различного типа «войны», в том числе «бандитские разборки», земные и космические путешествия с использованием различных «траспортных средств» и т.п.). В этом и проявляется различие гендерных установок в детских игровых сообществах.

Важную роль в формировании социокультурных стереотипов играют и отдельные кукольные персонажи, известные нам с детства.26 Среди тех, кто за последние почти полтора века оказал сильное влияние на детские умы, можно назвать героя сказки Карло Коллоди о деревянном человечке Пиноккио. История Карло Коллоди больше знакома нам в изложении А.Н. Толстого. Его Буратино, наверное, один из самых популярных в России персонажей детской литературы. Версией этого сюжета можно считать историю, известную нам по опере Римского-Корсакова «Снегурочка», восходящую к сказочным сюжетам типа «Глинышек», в которой бездетные родители вылепливают себе ребенка из глины или снега. Если говорить о художественных произведениях, главными персонажами которых являются куклы, то в истории русской культуры есть еще один бесспорный бестселлер, оказавший несомненное влияние на формирование мировоззрения носителей русской культуры: балет «Щелкунчик» П.И. Чайковского по мотивам сказочной повести Е.Т.-А. Гоффмана.

Кукла играет важную роль в формировании особых «сверхидей» или «социом», таких, например, как идея «социального манипулирования» и связанная с ней идея «кукловода», в роли которого может выступать как отдельная персона от божества до вождя, так и социальная группа или ее символические замены, своеобразные «социальные симулякры» (параграф «К дилемме божественного в человеке и человеческого в божестве»).

В кукле наиболее полно проявляется антропоцентризм, пронизы­вающий любое человеческое творение и жестко детерминирующий границы нашего познания. Это проявляется, например, в нашем понимании «человеческого» (личность) и «божественного» (сверхличное, суперэго), а точнее — в стремлении утвердить производность первого от второго и установить устойчивые гомологии между ними. Причины осознанной или неосознанной сакрализации и мифологизации куклы заключаются в том, что как материальная «копия личности» она неизбежно отождествляется с «образом и подобием» Бога или с сверхъестественной сущностью, которая осознается как неуправляемая человеком частица собственного «Я». Фактически — это часть бессознательного, которой можно управлять и манипулировать, сделав ее осязаемой и видимой человекоподобной вещью. При этом к этой вещи, по определению, применимы все принятые в данном социуме меры воздействия от почитания до физического наказания и уничтожения. Божества и их изображения наделяются свойствами человека, очень конкретными знаниями, умениями и чувствами, пусть и многократно усиленными в их божественной инкарнации. Отсюда известные в буддизме представления о том, что статуи Будды, прошедшие церемонию «открывания глаз», являются живыми. Они обладают способностью предсказаний и выражения различных эмоций и чувств. Надругательства над изображениями Будды приравнивалось к преступлениям против людей.

Вместе с тем можно сделать вывод, что по крайней мере в двух крупнейших монотеистических религиях (ислам и иудаизм в их ортодоксальной форме) заключены некоторые предпосылки преодоления «всепроникаю­щего антропоморфизма». Ведь обе эти религии налагают запрет на любые реалистические изображения живых существ. По мнению З. Фрейда, традиция запретов на антропоморфные изображения восходит к древнеегипетской «ереси» Эхнатона, пытавшейся противопоставить народным культам Осириса, связанным с посмертными личностными перевоплощениями (душа Ка), религию безличного, вездесущего и всемогущего Атона.27

В кукле проявляется одна из мощных силовых линий, составляющих кар­кас человеческой культуры. В некотором смысле она — ме­ра всего человеческого: от животно-брутальных эротических об­разов первобытной пла­стики к суховато-прагматичным без­жизненным Барби — вот ове­ществленный результат разви­тия homo sapiens и человеческой цивилизации. По-видимому, к кукле в полной мере применимо высказывание В.Н. Топорова: «У вещи есть своя доля, в которой она диктует свою волю человеку, и “антропоцентрическая” в отношении вещей позиция вовсе не исключает целесообразности “вещецентрического” взгляда на человека. Не только “человек — мера всех вещей”, но в известном отношении и обратно: “вещь — мера всех людей”».28

1   2   3   4


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка