Досье Николай Александрович Зенькович



Сторінка17/25
Дата конвертації16.04.2016
Розмір7.93 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   25

Приложение № 16: ИЗ ЗАКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Телеграмма Ленина Орджоникидзе от 5 января 1920 года

(Орджоникидзе в то время был членом Реввонсовета Республики.)

«Секретно. Т. Серго! Получил сообщение, что Вы и командарм 14-й пьянствовали и гуляли с бабами неделю…

Скандал и позор! А я-то Вас направо и налево нахваливал! И Троцкому доложено…

Ответьте тотчас:

Кто Вам дал вино?

Давно ли в Рев. военном совете пьянство?

С кем еще пили и гуляли?

— тоже — бабы?

Можете по совести обещать прекратить или (если не сможете) куда Вас перевести? Ибо позволить Вам пить мы не можем.

Командарм 14 — пьяница? Неисправим? Ответьте тотчас. Лучше дадим Вам отдых. Но подтянуться надо. Нельзя. Пример подаете дурной.

(Орджоникидзе все отрицал и, конечно же, обиделся. Это следует из еще одной ленинской телеграммы от 3 апреля 1920 г., которая, в отличие от первой, попала в Полное собрание сочинений вождя.)

«Получил Ваше обиженное письмо. Вы рассматриваете напрасно обязательный для меня запрос как недоверие. Надеюсь, что Вы еще и до личного свидания бросите неуместный тон обиды».

Из писем Сталина Молотову

4 сентября 1926 г.

(30 августа 1926 г. Политбюро опросом приняло предложение Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) об отзыве Орджоникидзе из Закавказья, утвердив его вместо Микояна первым секретарем Северо-Кавказского крайкома.)

Молотович!

На днях был у меня Серго. Он взбешен формулировкой постановления ЦК об его отзыве. Формулировка об отзыве расценивается им как наказание, как щелчок, данный ЦК неизвестно за что. Фраза же о том, что Серго переводится в Ростов «вместо Микояна» рассматривается им как намек на то, что Микоян выше Серго, что Серго годится лишь в заместители Микояна и т. п. Он понимает, что у ЦК не было и не могло быть желания обидеть Серго, дать ему щелчок, ставить его под Микояна и т. д., но он считает, что получившие выписку постановления ЦК могут понять его именно как выпад против Серго, что надо было формулировать лучше, точнее. Я думаю, что надо удовлетворить Серго, ибо он поставлен объективно ввиду случайной ошибки в формулировке в положение обиженного человека. Можно было бы исправить формулировку примерно таким образом:

1) Уважить просьбу т. Орджоникидзе об освобождении его от обязанности первого секретаря Заккрайкома, отклонив требование закавказских организаций (национальных ЦК и Заккрайкома) об оставлении т. Орджоникидзе на старом посту;

2) Ввиду решительного отказа т. Орджоникидзе от немедленного переезда на работу в Москве вопрос о назначении т. Орджоникидзе наркомом РКИ СССР и замом предсовнаркома СССР отложить на несколько месяцев;

3) Принять предложение Севкрайкома об утверждении т. Орджоникидзе первым секретарем Севкрайкома (согласовано с т. Орджоникидзе).

Чем скорее сделаешь эту штуку, тем лучше, причем новую выписку придется разослать всем, получившим старую выписку.

Ты, может быть, скажешь, что все это чепуха. Возможно. Но должен тебе сказать, что эта чепуха может серьезно повредить делу, если ее не исправим.

Крайне некрасивую роль играет в этом деле Назаретян, который растравляет самолюбие Серго и подзуживает его — не знаю, — для какой конкретной цели.

Ну, всего хорошего.

И. Ст.

16 сентября 1926 г.

Я не писал тебе в прошлый раз о Серго подробно. Но теперь должен сообщить, что и Серго и — особенно, Назаретян произвели на меня в связи с инцидентом об «отзыве» из Закавказья — тяжелое впечатление. Я разругался с Серго, назвал его мелочным и перестал встречаться с ним (он сейчас в Новом Афоне). Вопрос о составе секретариата Заккрайкома придется обсудить особо. Назаретян в роли заменяющего Серго в секретариате не подойдет на данной стадии (мал он, не серьезен, не всегда правдив).



23 июня 1927 г.

Просмотрел (очень бегло) «стенограмму заседания ЦКК» по делу Зиновьева и Троцкого. Получается впечатление сплошного конфуза для ЦКК. Допрашивали и обвиняли не члены ЦКК, а Зиновьев и Троцкий. Странно, что попрятались некоторые члены ЦКК. А где Серго? Куда и почему он спрятался? Позор! Решительно протестую против того, что комиссия по обвинению Тр. и Зин. превратилась в трибуну по обвинению ЦК и КИ с заострением «дела» против Сталина, которого нет в Москве и на которого можно ввиду этого вешать всех собак…



13 сентября 1930 г.

Хорошо было бы ускорить возвращение из отпуска Серго и Микояна, которые совместно с Рудзутаком и Куйбышевым (а также Ворошиловым) сумеют изолировать Рыкова и Пятакова в СТО и в Совещ. замов.



Не позднее 15 сентября 1930 г.

С отпуском следовало бы тебе подождать. Без тебя там (в ПБ) будет очень трудно. Я буду в Москве в половине октября. Если не можешь отложить свой отпуск до этого времени, дождись хоть возвращения Серго. Иначе может получиться трудное положение.



1 сентября 1933 г.

Выходку Серго насчет Вышинского считаю хулиганством. Как ты мог ему уступить? Ясно, что Серго хотел своим протестом сорвать кампанию СНК и ЦК за комплектность. В чем дело? Подвел Каганович? Видимо, он подвел. И не только он.



(16–22 августа 1933 г. в Москве проходил судебный процесс над работниками ряда предприятий, обвиненных в некомплектной отгрузке комбайнов. В последний день суда выступил заместитель прокурора СССР Вышинский, который высказал критические замечания в адрес ряда центральных ведомств, в том числе и Наркомтяжпрома. Его руководитель Орджоникидзе возмутился критикой и в отсутствие Сталина вместе с наркомом земледелия Яковлевым, ведомство которого тоже упоминалось в выступлении Вышинского, добился принятия на заседании Политбюро 24 августа решения, осуждавшего заявление заместителя прокурора: «Указать т. Вышинскому, что он не должен был в своей речи давать такую формулировку […], которая дает повод к неправильному обвинению в отношении НКТяжа и НКЗема». 1 сентября Политбюро опросом отменило это решение.)

12 сентября 1933 г.

Поведение Серго (и Яковлева) в истории о «комплектности продукции)» нельзя назвать иначе, как антипартийным, так оно имеет своей объективной целью защиту реакционных элементов партии против ЦК ВКП(б). В самом деле, вся страна воет от некомплектности продукции; партия начала кампанию за комплектность, открытую печатную и карательную кампанию; вынесен уже приговор врагам партии, нагло и злобно нарушающим решения партии и правительства, а Серго (и Яковлев), который несет ответственность за эти нарушения, вместо того, чтобы каяться в своих грехах, предпринимает удар против прокурора! Для чего? Конечно, не для того, чтобы обуздать реакционных нарушителей решений партии, а для того, чтобы поддержать их морально, оправдать их в глазах общественного мнения партии и опорочить таким образом развертывающуюся кампанию партии, то есть опорочить практическую линию ЦК.

Я написал Кагановичу, что против моего ожидания он оказался в этом деле в лагере реакционных элементов партии.

23 октября 1930 г.

Что касается дела Т[уха]чевского, то последний оказался чистым на все 100 %. Это очень хорошо.



(Арестованные в 1930 году преподаватели Военной академии им. Фрунзе Какурин и Троицкий дали на допросах показания на Тухачевского: он, мол, считает положение в стране тяжелым и выжидает благоприятной обстановки для захвата власти и установления военной диктатуры. Сталин совместно с Орджоникидзе и Ворошиловым проверили показания Какурина и Троицкого — они не подтвердились.)

Из письма Сталина Орджоникидзе от 24 октября 1930 года

Прочти-ка поскорее показания Какурина — Троицкого и подумай о мерах ликвидации этого неприятного дела. Материал этот, как видишь, сугубо секретный: о нем знает Молотов, я, а теперь будешь знать и ты. Не знаю, известно ли Климу об этом. Стало быть, Тухачевский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых. Так выходит по материалам. Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено. Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии. Как видишь, показания Орлова и Смирнова (об аресте ПБ) и показания Какурина и Троицкого (в планах и «концепциях» Т-го) имеют своим источником одну и ту же питательную среду — лагерь правых. Эти господа хотели, очевидно, поставить военных людей Кондратьевым — Громаном — Сухановым. Кондратьевско-сухановско-бухаринская партия, — таков баланс. Ну и дела…

Покончить с этим делом обычным порядком (немедленный арест и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело. Лучше было бы отложить решение вопроса, поставленного в записке Менжинского до середины октября, когда мы все будем в сборе.

Поговори об этом с Молотовым, когда будешь в Москве.



Из дневника М. А. Сванидзе

(Сванидзе Мария Анисимовна (1889–1942). В 1921 г. вышла замуж вторым браком за А. С. Сванидзе — брата первой жены И. В. Сталина. До переезда в Москву пела в Тифлисской опере. Жила в Кремле. Осуждена в 1939 г. к восьми годам лишения свободы, в марте 1942 г. расстреляна.)

5/III. 37 г.

Затем крупное событие — был процесс троцкистов (процесс по делу «антисоветского троцкистского центра», где были обвинены Г. Пятаков, К. Радек, Г. Сокольников, Л. Серебряков и др. — Н. З.) — душа пылает гневом и ненавистью, их казнь не удовлетворяет меня. Хотелось бы их пытать, колесовать, сжигать за все мерзости, содеянные ими. Торговцы родиной, присосавшийся к партии сброд. И сколько их. Ах, они готовили жуткий конец н[ашему] строю, они хотели уничтожить все завоевания революции, они хотели умертвить наших мужей и сыновей. Они убили Кирова и они убили Серго. Серго умер 18/II, убитый низостью Пятакова и его приспешников. Тяжело и слезно мы переживаем уход Серго. Колонный зал, венки, музыка, запах цветов, слезы, почетные караулы, тысячи и тысячи людей, проходящих у гроба… все это стоит в ушах и перед глазами, а Серго нет. Он был прекрасный большевик, он был человек, он был товарищ, он был чист и не подозревал, что люди могут прийти к нему с камнем за пазухой, он был добр и всякий: дурной и хороший — пользовался широко его натурой. Сколько негодяев много лет эксплуатировали его чистоту и доброту. В личной жизни он был скромен и щепетилен, как очень немногие из [наших] товарищей.



Я навещаю Зину. Она геройски перенесла смерть мужа. Очевидно, закалка тяжелой революционной жизни прошла для нее недаром. Она сама руководила похоронами, была неотлучно у гроба. Читает тучи писем и телеграмм спокойно и рассудочно. Ездит на работу и обсуждает спокойно свою будущую жизнь. Она сказала вначале, что еще незачем жить, раз нет Серго, и что она не хочет жить так, как М. Л. Кирова, но взяла себя в руки и будет жить так, как, очевидно, хотел бы Серго — в труде и заботе о детях (она ведает детск[им] комбинатом в Кунцеве).

Из агентурного сообщения в МВД СССР об отношениях Берии с Серго Орджоникидзе

15 июля 1953 г.

Совершенно секретно

[…] В партийных кругах Закавказья хорошо знают, что Берия был заядлым врагом Орджоникидзе Серго. Берия добился ареста брата Орджоникидзе, вынудил у него какие-то признания, которые скомпрометировали Серго перед И. В. Сталиным. Кто-то из московских писателей рассказал мне, что когда город Орджоникидзе был переименован, вдова Орджоникидзе обратилась к Сталину с вопросом о причинах этого переименования. Сталин сказал, что имя Орджоникидзе будет присвоено лучшему городу, но переименование не состоялось, зато все другие города, носившие имя Серго, были вновь переименованы.

Это все объяснялось клеветой Берия на Серго и вынужденным признанием брата Серго, объяснившим их плохие отношения племенной рознью, нелюбовью мингрела Берия к имеретинцу Орджоникидзе.

Приложение № 17: ИЗ ОТКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из писем Назаретяна Орджоникидзе

(Амаяк Назаретян, в то время заведующий Бюро секретариата ЦК РКП(б).)

12. 06. 1922 г. «Доволен ли я работой? И да, и нет. С одной стороны, я прохожу здесь большую школу и в курсе всей мировой и российской жизни, прохожу школу дисциплины, вырабатывается точность в работе, с этой точки зрения я доволен, с другой стороны, эта работа чисто канцелярская, кропотливая, субъективно малоудовлетворительная, черная работа, поглощающая такую уйму времени, что нельзя чихнуть и дохнуть, особенно под твердой рукой Кобы. Ладим ли мы? Ладим. Не могу обижаться. У него можно многому поучиться. Узнав его близко, я проникся к нему необыкновенным уважением. У него характер, которому можно завидовать. Его строгость покрывается вниманием к сотрудникам. Цека приводим в порядок. Аппарат заработал хоть куда, хотя еще сделать нужно многое…»

9. 08. 1922 г. «Коба меня здорово дрессирует. Прохожу большую, но скучнейшую школу. Пока из меня вырабатывает совершеннейшего канцеляриста и контролера над исполнением решений Полит. Бюро, Орг. Бюро и Секретариата. Отношения как будто не дурные. Он очень хитер. Тверд, как орех, его сразу не раскусишь. Но у меня совершенно иной на него взгляд теперь, чем тот, который я имел в Тифлисе. При всей его, если можно так выразиться, разумной дикости нрава, он человек мягкий, имеет сердце и умеет ценить достоинства людей. Ильич имеет в нем безусловно вернейшего цербера, неустрашимо стоящего на страже ворот Цека РКП. Сейчас работа ЦК значительно видоизменилась. То, что мы застали здесь — неописуемо скверно… Но все же мне начинает надоедать это «хождение под Сталиным»…

(Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. М., 1996)

Глава 11. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ НАРКОМА

Ночной звонок. — Неприятное известие. — Прощальная записка. — Невинная проделка. — Инсценировка. — Воскрешение утопленника. — Чего только не сделает любящая женщина. — Изменщица. — Петляние. — Багажная квитанция. — Темна вода во облацех.

Поздним вечером, ближе к полуночи, в кабинете первого секретаря ЦК компартии Украины резко зазвонил один из множества телефонных аппаратов, выстроившихся в несколько рядов на приставном столике по правую руку от кресла.

Никита Сергеевич Хрущев вздрогнул. Звонил тот самый аппарат, трубку которого первый секретарь обязан был поднимать лично, не прибегая к помощи сидевшего в приемной человека, соединявшего главу республики с теми, кто набирал его номер.

— Хрущев, — сказал он в трубку.

Так было принято в Москве, где Хрущев работал до переезда на Украину. Молодой наблюдательный выдвиженец быстро перенял привычки высшей кремлевской номенклатуры. Аппарат ВЧ был единственным, снимая трубку которого московские руководители всегда называли свою фамилию. Наверное, потому, что не знали, кто звонит. Об абонентах, звонивших по другим видам связи, обычно докладывали секретари.

— Никита Сергеевич? — услышал он голос Поскребышева. — Здравствуйте. Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин.

Через несколько мгновений в трубке послышалось знакомое покашливание и глухой голос произнес:

— У нас есть данные, согласно которым надо арестовать одного вашего работника.

Слышимость была отвратительная. Радиоволны искажали звук. Хрущев напряг слух, с силой вдавливая трубку в ухо, но фамилия человека, о котором говорил Сталин, все равно звучала неотчетливо.

Хрущеву послышалось, что речь шла об Усенко, который был первым секретарем ЦК комсомола Украины. Над беднягой уже навис дамоклов меч — на руководителя комсомола республики имелись показания, что он ведет антисоветскую работу.

— Вы можете арестовать его? — спросил Сталин.

— Можем, — ответил Хрущев, несколько озадаченный такой постановкой вопроса. Что тут сложного? Секретарь ЦК комсомола не та фигура, от которой можно ожидать каких — либо неожиданностей.

— Но вы сами должны это сделать, — настойчиво повторил Сталин. — Арестовать этого Успенского…

На этот раз слышимость улучшилась и отчетливо прозвучала фамилия — Успенский. Тут только до Хрущева дошло, что Сталин имеет в виду не первого секретаря ЦК комсомола Усенко, а наркома внутренних дел Успенского.

— Сделаем все, как вы сказали, товарищ Сталин, — заверил Хрущев.

Сталин закончил разговор в своей обычной манере — не прощаясь. Положил трубку — и все.

Хрущев озадаченно уставился на телефонный аппарат. Арестовать Успенского? Вот те на! Как это сделать? Кому поручить? Не его же заместителям. Кто-то должен быть повыше наркома…

Остаток рабочего дня Хрущев провел в размышлении над тем, как лучше выполнить неожиданное указание, поступившее от Сталина. Ясно, что задержание наркома внутренних дел должен осуществить кто-то из руководителей республики. Остальных Успенский перестреляет как куропаток, едва только они переступят порог его кабинета и объявят, для чего пожаловали. Подумает, что это заговор. Поэтому самый надежный вариант — вызвать наркома в какой — нибудь руководящий кабинет и объявить об аресте.

Руководящих кабинетов на Украине два — его и председателя Совнаркома.

Хрущев тяжело вздыхал, прокручивая в голове возможные варианты. Так ничего и не придумав, он отправился домой отдыхать. О звонке Сталина решил пока никому не рассказывать.

Назавтра, приехав на работу, хотел уже было связаться с председателем Совнаркома Коротченко, чтобы обсудить детали предстоящей конфиденциальной операции, как вдруг снова раздался требовательный звонок аппарата ВЧ.

— Товарищ Хрущев, мы с вами вчера вели речь об аресте наркома Успенского, — услышал он голос Сталина, заговорившего сразу, без предварительного вступления Поскребышева, который обычно соединял хозяина с иногородними абонентами. — Так вот, мы здесь посоветовались и решили, чтобы Успенского вы не арестовывали.

У Хрущева отлегло от сердца. Он мысленно похвалил себя за то, что не кинулся в тот же миг выполнять полученное распоряжение. Утро вечера мудренее.

Но облегчение оказалось преждевременным.

— Мы вызовем Успенского в Москву, — после непродолжительной паузы продолжил Сталин, — и арестуем его здесь. Вам не стоит вмешиваться в это дело.

И снова Хрущев на какое-то время застыл столбом с телефонной трубкой, крепко прижатой к уху, пока не понял, что разговор закончен.

Придя в себя, нажал на клавишу прямой связи с Коротченко:

— Демьян, если не шибко занят, загляни ко мне.

Председатель Совнаркома проводил в это время какое-то важное совещание, но, услышав взволнованный голос Хрущева, передал бразды правления своему заместителю и спешно направился в ЦК.

Сорокачетырехлетний Демьян Сергеевич Коротченко знал характер Никиты Сергеевича как никто другой. Они были друзья-приятели с тех пор, когда Хрущев, попавший в фавор к Сталину благодаря знакомству с его женой Надеждой Аллилуевой, с которой учился на одном курсе в Промышленной академии, вытащил своего земляка из полтавской глуши сначала на курсы марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б), а затем выдвинул на руководящую работу в Москве. Сам Хрущев был, как известно, первым секретарем московских горкома и обкома партии, ну и, разумеется, дружка за собой водил. Побывал Демьян Сергеевич и председателем райисполкома, и секретарем ряда райкомов партии, в том числе и Бауманского, того самого, с которого Никита Сергеевич начинал свою партийную карьеру в белокаменной, а в тридцать шестом Хрущев выдвинул его секретарем Московского обкома.

Словом, сдружились за многие годы так, что водой не разольешь. Был у них и третий приятель по фамилии Задионченко. Тоже с Украины. Близко сошлись они в тридцать первом году, когда Хрущев возглавил Бауманский райком столицы. Задионченко заведовал отделом культуры в этом райсовете. Вверх по служебной лестнице лез Хрущев, вслед за ним следовал и Задионченко. Был секретарем одного из райкомов в Москве, потом переместился в кресло председателя Совнаркома РСФСР.

Несмотря на громкое название, пост этот был скорее декоративный — Совнарком России не принимал никаких самостоятельных решений и лишь дублировал решения союзного правительства, которое, в свою очередь, повторяло постановления Политбюро. Задионченко затосковал. С ним никто не считался. То ли дело в партийных органах! Вот где подлинная власть.

В январе тридцать восьмого года, когда Хрущева с поста первого секретаря МГК И МК Сталин перевел первым секретарем ЦК компартии Украины, Задионченко на прощальном ужине пожаловался своему покровителю:

— Скучно мне, Никита Сергеевич. Не те масштабы. Хочу опять на партийную работу…

Возбужденный новым назначением, хмельной от выпитой водки, а еще больше от радужных перспектив, Хрущев искрился добротой и щедростью:

— Слушай, а может, со мной поедешь? Ты ведь украинец, национальный кадр, так сказать. Хочешь, переговорю с товарищем Сталиным о твоей кандидатуре?

— Хотелось бы, Никита Сергеевич! — обрадовался Задионченко.

— Что бы тебе такое подобрать? — задумался Хрущев. — Второй секретарь ЦК уже есть. Это Бурмистенко, который был заместителем у Маленкова, он едет со мной. Председателем Совнаркома пойдешь? Хотя нет, эта должность тебя и здесь тяготит. Да и с Коротченко уже все договорено. Разве что…

Он с размаху хлопнул себя по лбу:

— На место Коротченко согласен?

Задионченко задумался. Коротченко по протекции Хрущева уехал из Москвы в Днепропетровск, стал руководителем областной партийной организации. Сейчас Хрущев забирает его в Киев, председателем Совнаркома.

— Перспективная должность, — уговаривал Хрущев колебавшегося дружка. — Это же треть территории Украины.

Действительно, тогда в состав Днепропетровской области входили нынешние Запорожская, Херсонская и Николаевская области.

Задионченко согласился. Хрущев внес его кандидатуру Сталину. Тот не возражал. Задионченко вслед за Хрущевым покинул Москву.

Надо ли говорить о том, что приятели поддерживали между собой самые тесные, неформальные отношения?

Когда Коротченко прошел в кабинет Хрущева, тот сидел мрачный, туча тучей.

— Что случилось, Никита Сергеевич?

Они были одногодками, и Коротченко хотя и позволял себе обращаться к нему на «ты», всегда подчеркнуто уважительно называл по имени-отчеству.

Хрущев коротко рассказал о звонках Сталина. Сообщение о том, что в Москве считают наркома внутренних дел Успенского врагом народа, насторожило Коротченко. Успенский был членом их команды и приехал в Киев одновременно с ними — в январе тридцать восьмого года.

Нового наркома представлял сам Ежов. Прибытие в Киев хозяина Лубянки с большой группой работников союзного НКВД должно было показать замаскировавшимся контрреволюционерам, что спуску им не будет.

И действительно, Ежов дал разнарядку новому руководству республики на арест 36 тысяч партийных, советских и хозяйственных работников. Их судьба должна была быть решена во внесудебном порядке, для чего при НКВД республики создавалась специальная «тройка» в составе наркома внутренних дел, прокурора и первого секретаря ЦК компартии республики.

«Тройка» рьяно взялась за дело, штампуя один приговор за другим. И вдруг Успенского зачисляют в списки врагов народа. Но ведь подпись под приговорами ставил и партийный руководитель республики.

Хрущев понял немой вопрос, застывший в глазах старого дружка.

— Об ответственности остальных членов «тройки» речи не было, — сказал он. — Не думаю, что дело в этих тридцати шести тысячах.

— В Ежове? — догадался Коротченко.

— Возможно, — неопределенно ответил Хрущев. — Хотя такая практика существовала и при Ленине.

Он имел в виду недавнее назначение наркома внутренних дел Ежова по совместительству и наркомом водного транспорта. В двадцатые годы многие наркомы одновременно руководили несколькими наркоматами, и на первый взгляд в совмещении Ежовым двух должностей ничего особенного не было. Но те, кто хорошо знал Сталина, а Хрущев относился к ним, подозревали: здесь кроется что-то другое, Сталин просто так ничего не делает.

Коротченко, как председатель Совнаркома, в состав «тройки» при НКВД республики не входил.

— Знаешь что, Никита Сергеевич, а не лучше ли тебе на эти дни уехать куда-нибудь из Киева? Ну, скажем, в Днепропетровск?

— Я, кстати, давно обещал Задионченко приехать к нему, — понял дружка Хрущев.

— Вот и поезжай, — произнес Коротченко. — Не надо тебе быть в эти дни в Киеве. Наверное, за Успенским приедут из Москвы…

— Нет, его туда вызовут и там арестуют.

— Все равно поезжай. Мало ли чего он наговорит на Лубянке, — продолжал Коротченко. — Всем известно, кто его перетянул в Киев. Словом, отправляйся к Задионченко, а на хозяйстве останусь я.

Хрущев с благодарностью взглянул на дружка.

— А когда вернусь, — сказал он, — твоя очередь ехать в командировку. Ты, кажется, в Одессу собирался?

— Да, на областную партконференцию. Как член бюро ЦК компартии республики. Согласно графику…

— Вот и отлично, — подытожил Хрущев. — Я уеду сегодня же, а ты время от времени позванивай Успенскому. Только поосторожнее, чтобы он ничего не заподозрил. Придумай какие-нибудь неотложные вопросы.

— Придумаю, — пообещал Коротченко.

В тот же день после полудня Хрущев отбыл в Днепропетровск.

Всю дорогу Хрущева не покидало ощущение надвигавшейся беды.

Прошло десять месяцев, как Сталин направил его на Украину, а кажется, будто минула целая вечность.

Оторванность от Москвы, от столичных кругов давала о себе знать. Новости кулуарной жизни приходили в Киев с большим опозданием, нередко в искаженном виде. Это затрудняло принятие правильных решений, не позволяло верно ориентироваться в межгрупповых интригах.

Чем вызвано решение об аресте Успенского? Хрущев перебирал в памяти мельчайшие детали, пытаясь выстроить пеструю мозаику эпизодов в единую картину, объясняющую происшедшее.

Нарком перестарался в поимке врагов народа? Представляемая им в Москву статистика арестованных вызвала неудовольствие Кремля?

Нет, что-то не похоже. Тогда несдобровать и ему, и прокурору. Но к ним претензий нет. Или — пока нет?

А может, наоборот, он проявляет излишний либерализм?

Хрущев, несмотря на плохое настроение, при этой мысли даже улыбнулся: Успенский — мягкотелый интеллигент? Вот уж в чем его не заподозришь!

Когда они приехали на Украину, было такое ощущение, будто по ней только что Мамай прошел. В ЦК вакантны все должности заведующих отделами, то же самое в большинстве обкомов, горкомов и райкомов. Арестованы все председатели облисполкомов и их заместители. Нет ни председателя Совнаркома, ни первого секретаря Киевского горкома — все в тюрьме.

Казалось бы, все враги изведены под корень. Вместо них поставлены преданные советской власти кадры, утвержденные лично Хрущевым. Ан нет: Успенский ежедневно докладывал в ЦК о все новых и новых контрреволюционерах, выявленных неутомимыми наркомвнудельцами. Просил санкции на арест Миколы Бажана, Петра Панча, других представителей творческой интеллигенции.

Не обошел своим вниманием и Максима Рыльского. Хрущев возразил:

— Что ты? Рыльский — видный поэт. Его обвиняют в национализме, а какой он националист? Он просто украинец и отражает национальные украинские настроения. Нельзя каждого украинца, который говорит на украинском языке, считать националистом. Вы же на Украине!

Но Успенский проявлял настойчивость. Хрущев убеждал его:

— Поймите, Рыльский написал стихотворение о Сталине, которое стало словами песни. Эту песню поет вся Украина. Арестовать его? Этого никто не поймет.

Однажды потребовал ареста… Коротченко. Демьяна Сергеевича, председателя правительства Украины. Общего приятеля, с которым сдружились в Москве, где Успенский служил уполномоченным Наркомата внутренних дел СССР по Московской области, а Коротченко был секретарем областного комитета партии.

У Хрущева глаза полезли на лоб, когда прочел докладную своего наркома.

— Ты, случайно, не свихнулся? — заорал в трубку, услышав голос Успенского. — Наш Демьян — шпион?

— Агент румынского королевского двора, — невозмутимо уточнил Успенский, как будто речь шла о каком-то совершенно незнакомом человеке, вина которого не вызывает сомнений. — И является на Украине главой агентурной сети, которая ведет работу против советской власти в пользу Румынии.

— Да ты и в самом деле сумасшедший! — в бешенстве хряснул трубкой о рычаг Хрущев.

Поостыв, дочитал материалы до конца. Черт его знает, может, чекисты и правы? Пятеро свидетелей подтверждают, что Коротченко возглавляет румынскую агентурную сеть. Осведомители — простые люди, не начальники, с какой стати оговаривать им председателя Совнаркома?

И все-таки подобное не укладывалось в голове. Да, малокультурный, малограмотный — на ХVII съезде партии рассмешил Сталина, когда, обличая милитаристские угрозы японцев, произнес слово «самуяры» вместо малопонятного «самураи», с тех пор Сталин иначе как «самуяром» его и не называл. Но не шпион!

Успенский настаивал на своем. Чтобы не прослыть укрывателем врагов, Хрущев сообщил о компромате на Коротченко непосредственно Сталину. Из Москвы приехала комиссия во главе со знаменитым следователем по особо важным делам Львом Шейниным.

Комиссия пришла к заключению — клевета! Украинские чекисты, чтобы отличиться, сфальсифицировали это дело от начала до конца. Среди них было немало таких, кто буквально бредил разоблачением врагов народа. На это был спрос, естественно, появилось и предложение. Десятки тысяч простых граждан избрали чуть ли не своей основной профессией терроризирование, бесцеремонно заявляя в глаза: «Вот этот — враг народа!»

Сталин приказал расстрелять чекистов, виновных в умышленной фабрикации дела против Коротченко. «Самуяру» повезло — вождь знал его лично и не мог поверить в то, что он работает на румынский королевский двор. А если бы не знал?

Так что Успенский еще тот гусь. Потребовали бы от него собрать компромат на Хрущева, и глазом бы не моргнул. Во всяком случае, эпизод с Коротченко свидетельствует, что в излишней щепетильности этого ревностного чекиста-служаку не заподозришь. В чем же его промашка?

Хрущев начал вспоминать, когда и при каких обстоятельствах он познакомился с этим человеком, и вообще все, что знал о нем.

Первая встреча состоялась в бытность Хрущева секретарем МГК и МК партии. Уполномоченный союзного НКВД по Московской области был молод, на вид не более тридцати, худощав, подтянут. Докладывал всегда толково, без свойственного малограмотным работникам многословия, умел выделить главное. На Лубянке его, наверное, высоко ценили, потому что уж как-то необычно быстро он стал начальником экономического отдела управления ОГПУ по Московской области. До этого успел поработать в центральном аппарате при Ягоде и еще раньше — при Менжинском.

Хрущеву он тоже приглянулся. Работали вместе довольно много времени, и вдруг Успенский, придя в очередной раз на доклад к первому секретарю МГК и МК, сообщил, что его переводят на другую работу.

— Куда? — скорее из вежливости поинтересовался Хрущев.

— Помощником коменданта Кремля! — гордо доложил Успенский.

— Поздравляю! — протянул ему руку Хрущев. — Теперь в охране Кремля будут знакомые люди. Если забуду пропуск, надеюсь, пропустите?

— Лучше не терять, — серьезно посоветовал чекист, не приняв шутки. Чувство юмора этому человеку было не свойственно.

Дальше Хрущев потерял его из виду. В Кремле встречать не доводилось ни разу, и постепенно память о нем стерлась.

Об Успенском ему напомнил Ежов, когда Хрущев подбирал кадры для Украины. Толковых работников катастрофически не хватало. Сам Хрущев, например, совмещал аж три должности — первого секретаря ЦК Украины, киевских горкома и обкома партии. Из местных никто не тянул на пост наркома внутренних дел.

— А ты Успенского посмотри, — посоветовал Ежов. — Ты с ним, кажется, знаком?

— Знаком. А где он сейчас? По-прежнему в комендатуре Кремля?

— Нет, в Оренбурге.

— В Оренбурге? — переспросил Хрущев. — А что он там делает?

— Возглавляет областное управление НКВД. Прекрасный работник. Отличные результаты. Побольше бы нам таких начальников управлений. До Оренбурга работал в Новосибирске, был там замом. Растет…

— Вообще-то у меня осталось неплохое впечатление об Успенском, — сказал Хрущев. — Он действительно сильный работник. Только…

— Что только? — перебил Ежов.

— Шуток не понимает. Слишком серьезный…

— Ну ты, Никита Сергеевич, даешь, — укоризненно покачал головой Ежов. — Какие шутки могут быть в нашем ведомстве? Кругом столько грязи и всякой мерзости, что иногда даже сомневаешься: а есть ли вообще на свете порядочные, честные люди?

— Все это, конечно, так, но и чекистам не должны быть чужды человеческие чувства…

— А я что, против? Бери Успенского, не пожалеешь. Не обращай внимания на его излишнюю сухость. Он сильный работник. В Оренбурге раскрыл подпольную белогвардейскую организацию. Представляешь? С войсковой структурой. Все арестованы — более тысячи человек. В июне прошлого года мы проводили всесоюзное совещание руководителей органов НКВД. В докладе я отметил заслуги Успенского, в личной беседе после совещания пообещал ему повышение. Вот и подходящий случай.

Собственно, у Хрущева не было веских оснований для того, чтобы отказать Ежову. Отсутствие юмора — не самый большой недостаток в человеке. К тому же зачем возражать Ежову, недавнему главному сталинскому кадровику? Судя по всему, Успенский — его протеже. Сталин поддержал их совместное предложение.

Возвращаясь в памяти к тому разговору, Никита Сергеевич ломал голову: что случилось, почему все же Сталин дал санкцию на арест Успенского, проработавшего в этой должности всего неполных десять месяцев? Может, ответ надо искать не в возможных промахах или ошибках украинского наркома, а в новой расстановке политических сил на кремлевском небосводе, на котором, кажется, звезда генерального комиссара государственной безопасности Николая Ежова в последнее время заметно потускнела?

Похоже, вспыхнула новая звезда — грузинского выдвиженца Лаврентия Берии. Не здесь ли разгадка?

Как-то летом, месяца три — четыре назад, Хрущев приехал из Киева по делам в Москву. Вечером члены Политбюро собрались у Сталина. Были Ежов и вызванный из Тбилиси Берия.

— Надо бы подкрепить НКВД, — внезапно сказал Сталин, — помочь товарищу Ежову, выделить ему заместителя.

За столом стало тихо. Все опустили глаза в тарелки, догадываясь, что сейчас должно произойти нечто экстраординарное.

Эту мысль Сталин апробировал и раньше. Хрущеву вспомнилось, как однажды на ужине Сталин прямо спросил у Ежова, кого бы он хотел в замы.

— Если нужно, то дайте мне Маленкова, — ответил тогда маленький нарком.

Сталин сделал паузу, как бы обдумывая ответ, потом произнес:

— Да, конечно, Маленков был бы хорош, но Маленкова мы дать не можем. Маленков сидит на кадрах в ЦК, и сейчас же возникнет новый вопрос: кого назначить туда? Не так-то легко подобрать человека, который заведовал бы кадрами, да еще в Центральном Комитете. Много пройдет времени, пока он изучит и узнает кадры.

Предложение Ежова о Маленкове не прошло. Наверное, у Сталина уже тогда была кандидатура, и ему хотелось знать, назовет ли ее кто-нибудь. Судя по всему, человека, которого Сталин в уме наметил в заместители Ежова, не называл никто, и тогда этого человека вызвали из Тбилиси в Москву.

— Так кого вы хотите в замы? — возвращаясь к прежнему разговору, спросил Сталин у Ежова.

— Не знаю, товарищ Сталин, — пожал тот худенькими плечами.

— А как вы посмотрите на то, если вам дать заместителем товарища Берию?

Ежов резко встрепенулся, но сдержался:

— Это — хорошая кандидатура. Конечно, товарищ Берия может работать, и не только заместителем. Он может быть и наркомом.

Все знали, что Берия находился с Ежовым в дружеских отношениях. Когда Лаврентий Павлович приезжал в Москву, всегда гостил у наркома внутренних дел.

— Нет, в наркомы он не годится, — не согласился Сталин. — А вот заместителем у вас он будет хорошим.

И тут же продиктовал Молотову проект постановления. Молотов всегда сам писал проекты под диктовку Сталина.

Повидавшись в Москве со старыми приятелями и обменявшись мнениями по поводу назначения Берии, Хрущев понял, что сделано это неспроста. Сталин определенно что-то надумал. Скорее всего, он получил какие-то сведения, поколебавшие его прежнее доверие к Ежову. Именно поколебавшие, но окончательно не убедившие в нечестной игре Ежова. Для выяснения всех обстоятельств требовалось какое-то время, и потому Сталин приставил к нему своего человека — Берию, которому верил безгранично.

Три десятилетия спустя, находясь на пенсии, Хрущев пытался разгадать эту тайну, и не смог. Несмотря на то, что к концу жизни он располагал огромным объемом самой разнообразной информации, в том числе и по этой теме, в ней концы с концами явно не сходились. Поэтому можно представить, какие тревожные предчувствия одолевали его распухшую от тяжких дум голову в тот ноябрьский день тридцать восьмого года, когда он, узнав от Сталина о намерении арестовать своего наркома внутренних дел, ехал из Киева в Днепропетровск.

И, самое главное, не было ясности в том, против кого направлялся этот арест. Хрущев терялся в догадках. В те далекие времена именно таким способом конкурировавшие между собой за влияние на Сталина внутрипартийные группировки сводили счеты друг с другом. Между чьими жерновами оказался на этот раз Никита Сергеевич? Или на шахматной доске играли более крупными фигурами?

Он забылся в коротком сне под самое утро. Проснулся, когда подъезжали к Днепропетровску. Машина сбавила скорость — высокого гостя встречали местные власти. Первым к Хрущеву шагнул Задионченко.

Они обнялись, расцеловались. Первым делом хозяин области повез прибывших в гостиницу. Лично проследил, как они разместились. После легкого завтрака в номере поехали в обком.

Задионченко начал докладывать обстановку. Хрущев слушал не перебивая. Потом начал задавать вопросы. В середине разговора резко зазуммерил один из телефонов. Хрущев по звуку определил — ВЧ.

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович, — ответил на приветствие звонившего Задионченко. — Никита Сергеевич? Да, у нас. Сейчас, одну минуточку…

Он протянул трубку Хрущеву:

— Берия. Из Москвы. Просит вас…

— Привет, Никита! — услышал Хрущев голос первого заместителя наркома внутренних дел. — Ты вот по дружкам своим разъезжаешь, а твой Успенский между тем сбежал.

— Как сбежал? — переспросил Хрущев.

— Элементарно. Скрылся. Наверное, перешел границу…

— Не может быть! — вырвалось у Хрущева.

— Тебе надо срочно возвращаться в Киев, — посоветовал Берия, — и самому возглавить поисковую работу. Поднимай всех на ноги. Если, конечно, он уже не за кордоном.

— Этого не может быть! — повторял потрясенный только что услышанной новостью Хрущев.

— Может — не может… Сейчас не гадать надо, — раздраженно оборвал его Берия, — а принимать меры к недопущению перехода границы. Немедленно закрой ее! Предупреди погранвойска — пусть усилят охрану сухопутной и морской границы. Птица не должна перелететь!..

Положив трубку, Хрущев вытер носовым платком вспотевшую лысину. Взглянул на Задионченко, нетерпеливо ждавшего разъяснений.

— Поездка по области отменяется, — сказал Хрущев. — Встреча с активом — тоже. ЧП в Киеве. Мне надо срочно возвращаться назад. Сбежал Успенский…

Задионченко растерянно заморгал глазами — он хорошо знал нового наркома внутренних дел. Это был человек их команды.

Через полчаса машина первого секретаря ЦК Компартии Украины в сопровождении киевской охраны и местных чекистов на бешеной скорости миновала зачуханные днепропетровские окраины и вырвалась на широкое шоссе.

Народного комиссара внутренних дел Украинской ССР, комиссара государственной безопасности третьего ранга Александра Успенского хватились 15 ноября.

Обычно он приезжал в наркомат к десяти — одиннадцати часам утра. Сталин, как известно, был «совой», работал по ночам, спать ложился под утро, и потому вся советская бюрократия подлаживалась под рабочий распорядок вождя. Естественно, пример показывали органы НКВД.

Успенский не появился в своем кабинете ни в двенадцать, ни три часа спустя. Это было непохоже на педантичного наркома. Секретари и помощники нетерпеливо посматривали на часы, прислушивались к шагам в коридоре, ожидая, что вот-вот откроется дверь и в приемную стремительной, как всегда, походкой войдет шеф.

О его опоздании в наркомате никто не был предупрежден, что тоже вызывало недоумение. Успенский всегда сообщал своим ближайшим помощникам, где он будет находиться.

— Может, заболел? — неуверенно высказал предположение кто-то из секретарей.

И, хотя вчера все видели его живым и здоровым, без всяких признаков малейшего недомогания, все же решили позвонить домой — а вдруг и в самом деле расхворался?

Трубку телефона взяла жена наркома.

— Как нет на работе? — удивилась она, выслушав помощника. — Он уехал в наркомат вчера вечером, сказал, что будет там до утра.

— И домой сегодня не возвращался?

— Нет.

— Ладно. Спасибо. Извините за беспокойство. Наверное, срочно вызвали в ЦК или в Совнарком.



Помощник в растерянности опустил телефонную трубку. Такого с его шефом прежде не случалось.

— Ничего, подождем немного. Мало ли чего…

Прошло еще два долгих часа — нарком не появлялся. На телефонные звонки на всякий случай отвечали — скоро будет.

Начали вспоминать, кто и когда видел его в последний раз. Весь вчерашний день нарком провел в своем кабинете. Примерно в шесть вечера сказал, чтобы вызвали машину. Дежурный секретарь поручение выполнил:

— Товарищ нарком, машина у подъезда!

— Хорошо. Съезжу домой пообедаю и заодно переоденусь в штатское — вечером предстоит работа в городе, — сказал Успенский. — А вы можете быть свободны. Отдыхайте. Ваша смена закончилась?

— Так точно!

— Кто вас сменяет сегодня?

Дежурный секретарь назвал фамилию своего сменщика.

— Передайте ему, что, возможно, меня ночью не будет, — сказал нарком.

— Есть! — козырнул дежурный.

Вскоре нарком уехал, а вслед за ним, сдав дежурство по приемной сменщику и поставив его в известность о полученном распоряжении, отправился домой и секретарь.

Сменщик настроился на спокойную ночь — в отсутствие наркома жизнь в здании, конечно же, продолжалась, но не в таком бешеном ключе. Однако около девяти вечера Успенский, одетый в штатский костюм, появился в наркомате. В левой руке он держал небольшой чемоданчик.

Постовой на входе, едва нарком вошел в кабину лифта, сообщил по внутренней связи в приемную — шеф следует к себе. Дежурный секретарь тяжело вздохнул — вот тебе и спокойная ночь!

Успенский, войдя в приемную, задержался на несколько минут. Поздоровавшись с секретарем, спросил, что нового, не было ли каких важных звонков. Секретарь доложил обстановку. За эти три часа ничего экстраординарного не произошло.

Нарком кивнул головой и направился к своему кабинету. Дежурный секретарь опередил его и почтительно открыл дверь. Успенский снова поблагодарил кивком головы.

В кабинете он пробыл всю ночь. Когда секретарь приносил чай, то видел, что нарком читал какие-то бумаги. Что это было — протоколы допросов или шифрограммы, секретарь не видел. Да и не имел обыкновения всматриваться в документы, лежавшие на столе начальства.

Примерно в пять утра Успенский вышел из кабинета в приемную. Он был в верхней одежде и с тем же чемоданчиком в руке. Вышколенный секретарь, решив, что нарком закончил рабочий день и сейчас попросит вызвать машину, потянулся было к телефонной трубке. Нарком понял его движение и остановил взмахом руки:

— Не надо. Хочу прогуляться пешком.

В пять кончалось дежурство ночного секретаря. Он сдал дела сменщику, и разъездная машина отвезла его домой.

Такая вот картина вырисовалась перед работниками секретариата наркома к четырем часам дня.

Успенский до пяти утра работал в своем кабинете. В пять, попрощавшись с секретарем, покинул здание наркомата. От машины отказался. Сказал, что пойдет домой, но там не появился.

Что могло случиться с ним за эти одиннадцать часов? В большом городе, каковым являлся Киев, с одиноким пешеходом, бредущим по пустынной темной улице, случиться могло всякое.

Кто распознает грозного комиссара госбезопасности, перед именем которого трепетала вся Украина, хотя и в добротном, но в штатском пальто? Идеальный объект для нападения грабителей, которых в Киеве, как и везде, тогда хватало. А может, и узнали, кто перед ними. Такое везение бывает раз в жизни — выслеживали, вынашивали планы, чтобы расквитаться, а тут он сам, тепленький, в руки идет. Надо быть глупцами, чтобы не воспользоваться случаем.

Но тогда возникает вопрос: почему Успенский ушел из наркомата пешком? Пять часов утра в ноябре — это темень и безлюдье на улицах. Кругом ни души, снежная поземка, покрытые льдом лужицы на тротуарах. Да и никогда прежде не предпочитал он пеших прогулок в столь неудобное время.

Помощники и секретари наркома терялись в догадках. В пять вечера, позвонив ему еще раз домой и убедившись, что он не объявился, запасным ключом открыли кабинет. На столе наркома лежала записка: «Ухожу из жизни. Труп ищите на берегу реки».

О чем думал Никита Сергеевич, возвращаясь на машине из Днепропетровска? О первом секретаре обкома Задионченко. Не связано ли исчезновение наркома с одной темной историей, случившейся с днепропетровским секретарем? Хрущев начал перебирать в памяти ее подробности.

Месяца полтора назад приходит к нему Коротченко. Он только что вернулся из Одессы, где участвовал в работе областной партконференции. И рассказывает о забавном случае.

— В перерыве подходит ко мне один делегат конференции, представляется: Зайончик. Интересуется: «Как там мой дядя поживает?» Я спрашиваю: «Какой дядя»? Он отвечает: «Первый секретарь Днепропетровского обкома Задионченко». Смотрю на него с недоверием — внешне смахивает на еврея, а Задионченко, ты же знаешь, украинец. Какое тут может быть кровное родство? Но делегат настаивает — это его родной дядя и просит передать ему привет. Что будем делать, Никита?

Хрущев подумал и сказал:

— Не надо поручать это органам. Давай сами разберемся. Задионченко — наш человек. Пусть все объяснит.

Решили поручить провести беседу второму секретарю ЦК Бурмистенко. Через некоторое время Бурмистенко докладывает: беседа состоялась, Задионченко настаивает, что никакой он не Зайончик, а самый настоящий Задионченко. Но ведь и свидетельство племянника нельзя сбрасывать со счетов. Все-таки делегат областной партконференции.

Хрущев тяжело вздохнул: никуда не денешься, придется поручать НКВД. Дело не шуточное — речь шла о первом секретаре крупнейшего обкома, члене ЦК, недавнем председателе Совнаркома РСФСР. А что если и в самом деле выдает себя не за того? В то время такие случаи были не редкость, в ряды партии пролезали замаскированные враги. Кому хочется получить ярлык покровителя антипартийного элемента?

Хрущев вызвал Успенского, поставил задачу. Спустя некоторое время нарком доложил: подлинная фамилия Задионченко — Зайончик. Чекисты даже установили синагогу, где был проведен обряд, который совершается у иудеев при рождении мальчика.

Никита Сергеевич велел вызвать Задионченко к себе.

— Вы все отрицали в беседе с Бурмистенко! — кричал Хрущев, перейдя на официальное «вы». — Где же ваша честность? Вы нас все это время обманывали!

Задионченко заплакал:

— Да, это правда, я скрыл, что я Зайончик. Я привык к новой фамилии. Даже жена не знает, что я еврей. Это удар для моей семьи, я не знаю, как сейчас мне быть, что произойдет…

Он рыдал, жалостливо и с надеждой глядя на своего покровителя.

— Я раскаиваюсь… Но, поверьте, злого умысла у меня не было…

По рассказу Задионченко, его родители рано умерли. Сироту приютил сосед-ремесленник. Потом грянула революция, гражданская война. Пацан беспризорничал. Однажды через их местечко проходил кавалерийский отряд, и мальчонка прибился к красным конникам. Они одели, обули его и дали новую фамилию.

— И зачем это было скрывать? — возмущался разгневанный Хрущев. — Так бы и написал в анкете! А теперь раздуют такое дело, что небо с овчинку покажется…

То, что рассказал Задионченко, в основном совпадало с информацией, собранной НКВД. Хрущев понемногу остывал, но чувство опасности не проходило. Успенский должен информировать о происшедшем свое руководство в Москве, оно, в свою очередь, — ЦК ВКП(б). Скандал назревал грандиозный. Надо было срочно принимать какие-то меры, пока его недоброжелатели не опередили и не доложили Сталину.

— Вот что, — сказал Хрущев, обращаясь к Задионченко все тем же официальным тоном, — дело очень серьезное, им занялся НКВД. Ступайте в Днепропетровск, работайте, и никому ничего не говорите. Даже жене. Ведите себя как прежде. А я попытаюсь что-нибудь предпринять по своей линии…

После ухода Задионченко Хрущев позвонил в Москву Маленкову, который занимался тогда партийными кадрами. Осторожный Маленков выслушал внимательно, но предпочел не рваться в бой за Задионченко.

— Это надо доложить Сталину, — заявил главный партийный кадровик. — Когда появишься в Москве, сам это и сделай.

— Ладно, — удрученно согласился Хрущев, в душе надеявшийся, что Маленков каким-то образом подготовит Сталина к этому неприятному разговору.

Надо было срочно ехать в Москву. Только бы не опередил НКВД… Попадет этот случай в сводку — пиши пропало. Первичная информация глубоко оседала в сталинской памяти, поколебать полученные сведения, тем более из лубянских источников, было чрезвычайно трудно.

Хрущев пулей помчался в Москву. Маленков, как и предполагал Никита Сергеевич, Сталину не докладывал. Но предупредил: Иосиф Виссарионович в курсе.

— Откуда? — одними губами спросил обескураженный Хрущев.

— Ежов доложил.

Никита Сергеевич догадался: или Маленков не удержался и поделился с маленьким наркомом сногсшибательной новостью с Украины, или Успенский передал информацию по своей линии.

— Имей в виду, — напутствовал Маленков, — дело усложнилось. Ежов считает, что Задионченко не еврей, как ты думаешь, а поляк.

Тогда было время «охоты» на поляков, в каждом человеке польской национальности подозревали агента Пилсудского.

Короче, Хрущев был готов к самому худшему. Но, вопреки ожиданию, Сталин воспринял доклад о Задионченко совершенно спокойно.

— Дурак, — коротко произнес вождь. — Надо было самому все честно указать в анкете, и никаких бы вопросов не возникало. Вы-то не сомневаетесь в его честности?

— Конечно, не сомневаюсь, товарищ Сталин, — ответил повеселевший Хрущев. — Это абсолютно честный человек, всецело преданный партии. А теперь вот из него делают польского шпиона.

— Пошлите их черту, — посоветовал Сталин. — По рукам им надо дать. Защищайте его…

— Буду защищать, товарищ Сталин, с вашей поддержкой, — заверил Хрущев. — Я тоже не знаю, зачем он менял фамилию? Может быть, красноармейцы подшучивали над ним?

На том и расстались, довольные друг другом. А через пару недель — звонок Сталина об аресте Успенского. Неужели из-за Задионченко?

Когда Хрущев вернулся в Киев из Днепропетровска, ему рассказали о результатах поиска тела утопленника.

В кустах на берегу Днепра обнаружили одежду. Помощники опознали ее — это была одежда наркома. Значит, действительно утопился.

Берега Днепра оцепили плотном кольцом охраны. Нагнали милиции, пограничников — мышь не проскочит. Привезли водолазов, которые метр за метром обследовали дно. Параллельно шли по берегу с баграми. Пусто!

В одном месте багры наткнулись на препятствие. Поднатужились, и взорам подоспевшего начальства предстала… свиная туша.

Поиски продолжались несколько дней. Безрезультатно!

И тогда в головах чекистов шевельнулась сумасшедшая мысль: а что если это инсценировка самоубийства? Версия, несмотря на неожиданность, была принята к рассмотрению.

На Лубянке создали центральный штаб, координировавший усилия местных управлений НКВД, в которых были сформированы специальные поисковые группы. Срочно составили описание внешности исчезнувшего наркома, отпечатали необходимое количество его фотографий, которыми снабдили все органы милиции, в том числе транспортную, вооружили перечнем примет Успенского службы наружного наблюдения в центре и на местах.

Ход поиска взял под свой личный контроль Сталин. Это внесло дополнительную нервозность в работу. Каждый день новый нарком Берия требовал свежую информацию для доклада наверх. Чекисты, подстегиваемые нетерпеливыми телефонными звонками, иногда излишне усердствовали, что приводило к драматическим последствиям.

В подмосковном Ногинске на железной дороге работал двоюродный брат Успенского. За ним установили неусыпную слежку, впрочем, как и за всеми его родственниками. Брат заметил, что за ним ведется наружное наблюдение и, не зная, очевидно, подлинной причины, принял интерес чекистов на свой счет. Наверное, у него были свои причины страха перед НКВД. Предположив, что его ожидает арест, этот человек повесился.

Но самый занятный случай произошел в Москве. На Лубянку доставили гражданина, похожего по приметам на исчезнувшего наркома Успенского. Каково же было изумление членов штаба по его поимке, когда в задержанном они узнали…одного из своих руководителей Илью Илюшина. Бдительные милиционеры замели его из-за большой внешней схожести с лицом, объявленным в розыск.

Вскоре следы беглеца обнаружились в самом неожиданном месте.

Врач Мариса Матсон жила в Москве тихо и неприметно.

Мужа, полномочного представителя ОГПУ по Уралу, арестовали в тридцать седьмом, а ее выслали в Кировскую область. Мариса не смогла привыкнуть к тамошнему суровому климату, отсутствию городских удобств и бездуховной жизни в глухомани. Через некоторое время она — вопреки строгому предписанию — самовольно вернулась в столицу, где жила до ареста мужа.

Полулегальное пребывание в Москве наложило отпечаток на ее поведение. Матсон старалась не привлекать к себе внимания соседей, жила уединенно, не принимала гостей. Она боялась любого стука в дверь, любого громкого голоса на лестнице.

И вот однажды к ней пришли. Готовясь к самому худшему, она увидела на пороге квартиры незнакомого мужчину. Матсон пригляделась — да это же Сашка Успенский, с которым у нее когда-то, до замужества, был бурный роман.

— Сашенька! Ты ли это? — обвила она его руками за шею. — Какими судьбами? Говорят, ты сейчас большой начальник, генерал и нарком. А почему не в форме? Она тебе так идет…

— Все в прошлом, Мариска, все в прошлом, — тяжело вздохнул бывший возлюбленный. — Устал я. Оставил работу. Уж больно она опасной стала… И семью оставил — опостылела. Не могу без тебя, Марисочка. Наверное, это и есть любовь. Вот, к тебе вернулся. Лучше тебя не нашел… Радость ты моя, единственная, дорогая…

Что еще надо одинокой, напуганной женщине? Она поверила вернувшемуся любовнику. Проснувшееся чувство заставило ее преодолеть страх за саму себя, за самовольный приезд в Москву. Матсон оставила бывшего любовника у себя в квартире.

Разумеется, он не рассказал ей всю правду. Сообщил лишь, что остановился в Калуге. Ни словом не обмолвился о мнимом самоубийстве.

— Сашенька, все будет хорошо, — горячо шептала она ночью в постели. — Уедем из Москвы, затеряемся где-нибудь в глухомани. Снимем жилье, найдем работу. Может, на Север подадимся, а?

Он молча слушал, согласно поддакивал:

— Конечно, уедем.

Под утро, когда обессиленная Мариска наконец забылась в полудреме, он еще долго ворочался в кровати. Сон не шел к нему. Смотрел на спящую женщину, перебирал в памяти события последних недель. Он тоже думал затеряться где-нибудь в белом безмолвии Севера. Не получилось. Но об этом Мариске говорить нельзя.

А что можно? Как позвонил жене из служебного кабинета и попросил привезти на вокзал дорожный чемодан, взять билет до Воронежа и ждать на перроне? Она, конечно, удивилась странной просьбе. Имея под рукой столько помощников и секретарей, поручать жене купить билет на поезд? Сослался на конфиденциальность поездки.

Жена выполнила просьбу. Попрощавшись на перроне, в последнюю минуту перед отходом поезда вскочил в вагон. До Воронежа, естественно, не доехал, сошел в Курске. Был в грубой рабочей одежде, выпил на станции с кем-то из местных по кружке пива в вокзальном буфете, посетовал: врезал с попутчиками, захмелел, отстал от поезда, переночевать негде. Собутыльники назвали адрес паровозного машиниста, жена которого сдавала жилье внаем.

Сославшись на недомогание, отлеживался в комнате железнодорожника четверо суток. Перед возвращением мужа хозяйки из рейса тепло попрощался с ней, заплатил по таксе, сверх не добавил ничего, чтобы не осталось подозрений. Купил на толкучке теплые вещи, взял в вокзальной кассе билет до Архангельска за час до отхода поезда.

В Архангельске обратился в отдел кадров «Северолеса». Хочу, мол, устроиться на работу. На лесоразработки. Кадровик недоверчиво взглянул на посетителя — на вид интеллигент, хлипковат для лесоповала. Отказал. То же самое услышал еще в двух организациях, куда зашел, не рассчитывая особо на удачу.

Поняв, что с его внешними данными устроиться рядовым рабочим не удастся, спешно покинул Архангельск. Куда ехать? Взял билет до Калуги. Там, в шести десятках километров от города, в большом селе Суходол Алексинского района, доживали свой век его состарившиеся родители. Но в отчий дом появляться раздумал — а вдруг его хитроумный план разгадан и село под наблюдением? Вышел из поезда в областном центре. На вокзале выпил кружку-другую пива с завсегдатаями, душевно поговорили за жизнь. Знатоки вокзальной жизни посоветовали, где можно остановиться на ночлег. В гостинице останавливаться было опасно — а вдруг ищут?

Хозяину дома, ночному сторожу какого-то кооператива, представился командиром запаса:

— Готовлюсь к поступлению в военную академию. Прибыл с Крайнего Севера… Не принимают по здоровью, но я свое докажу. Меня еще рано комиссовать…

Сторож поверил. Постоялец прекрасно владел военной терминологией, сразу было видно — командовал не менее чем полком.

Живя в Калуге, Успенский паниковал. Он не знал, сработала ли его инсценировка самоубийства, не знал, прекращены поиски утопленника или все еще продолжаются. Телевидения тогда не было, газеты находились в жестких тисках цензуры. Это только в американских да в нынешних российских боевиках беглецы узнают о планах спецназа по их поимке из сообщений прессы. Волновался за семью: что с женой? Если чекисты не поверили в инсценировку, жена наверняка арестована… Либо оставлена на свободе, но каждый ее шаг под наблюдением. Приманка…

Тяжелые мысли одолевали наркома. Только под самое утро ему удалось смежить глаза.

Матсон приютила бывшую любовь в своей квартире. Какое-то время он вообще не выходил на улицу, но постепенно страх прошел. Больше всего мучила неизвестность.

В Туле жила сестра жены. Успенский решил навестить ее. Наверняка ей известно, что говорят о его исчезновении. Он отправляется в Тулу. Однако встретиться со свояченицей не удалось — ее не оказалось дома, а расспрашивать соседей или тем более маячить у дома, привлекая внимание, было бы неразумным.

Пришлось возвращаться в Калугу. Неудачная поездка испортила и без того плохое настроение. Росло чувство тревоги, сгущавшейся опасности. Хозяин квартиры встретил его неприятной новостью — во время отсутствия постояльца приходил какой-то человек, представился работником райисполкома, хотел встретиться с квартирантом.

Успенский принимает решение немедленно уезжать из Калуги, что и предпринял в тот же день, объяснив хозяину, что снял угол в Москве.

Теперь он окончательно переселился к Матсон.

Любящая женщина тоже не сидела сложа руки. Ценой неимоверных усилий, пустив в дело все свои чары и прежние связи, Марисе удалось пробиться к влиятельным людям в Наркомздраве. Там ей дали назначение в город Муром на должность заведующей родильным отделением городской больницы.

Сняли комнатенку. По утрам Мариса уходила на работу, Успенский оставался дома. Знакомым и соседям Мариса говорила, что ее муж — литератор, весь день напролет просиживает за письменным столом. К себе никого не приглашала. Жили тихо, уединенно, стараясь не привлекать внимания. Паспорта на прописку не отдавали — так легче было оставаться незамеченными.

Однажды Успенский, не выдержав неопределенности, решил провериться, и пошел в милицию. Если его разыскивают, фотография наверняка красуется на стенде. Придумал какую-то мелочь с паспортом, которую якобы надо было уточнить. Пусть обратят внимание на фиктивную фамилию, вписанную в паспорт. Если она в розыске — станет ясно. Паспортисты — не оперативники, задерживать не будут, а вот по их реакции опытный чекист догадается, представляет ли он интерес для милиции.

На стенде «Их разыскивает милиция» своей фотографии не обнаружил. В паспортном отделении дали необходимую консультацию по пустяшному вопросу, который он сам и придумал. Никакого любопытства его личность не вызвала.

Значит, не ищут. Он вздохнул с облегчением и готов был уже нелестно подумать о своих бывших коллегах, как Мариса огорошила его неожиданной новостью. Когда Успенский наносил визит в милицию, она сама пожаловала к нему. В лице участкового инспектора.

Бывший нарком побледнел:

— Только к нам?

— Вроде по всем квартирам ходил.

Ищут его или это обычная плановая проверка паспортного режима? Успенский встревожился. На всякий случай решил дома не ночевать. Ушел, попрощавшись с Марисой. Слонялся по городу, тщательно проверял, нет ли «хвоста». Слежки вроде не было. Через несколько суток встретил Марису, возвращавшуюся с работы.

— Как? Все тихо? — с тревогой заглянул в ее глаза.

— Тихо.

— Участковый не приходил?



— Никого не было.

В голосе Марисы появились какие-то новые нотки, и это не ускользнуло от его внимания.

— Что случилось, Мариска?

Она всхлипнула:

— Я не могу больше так, Саша. Нервы на взводе. Ты чего-то не договариваешь. Не работаешь. Почему ты не хочешь трудоустраиваться? Боишься чего-то? Я пошла на вторую работу, а ты…

Мариса громко разрыдалась.

Успенский испуганно оглянулся. Как бы кто не обратил внимания. Нет, вокруг ни души.

— Мне надоело, Саша. Ты здоровый мужчина, отлеживаешься. А я на двух работах ишачу…

Денег катастрофически не хватало, и она устроилась в школу медсестер.

— Успокойся, Мариска, — он обнял ее, высушивая слезы поцелуями. — Все будет хорошо. Вот увидишь. Пойдем домой, обо всем спокойно поговорим. Не на улице же выяснять отношения.

Она послушалась, взяла его под руку. Со стороны они выглядели обычной семейной парой.

Придя домой, Матсон быстро приготовила ужин. Сели за стол. В это время у Успенского окончательно созрел план.

— Мариса, — сказал он, ласково глядя на нее, — ты, конечно, права. Мне надо трудоустраиваться. Хватит иждивенничать. Но для оформления на работу нужна трудовая книжка. Ты знаешь, ее у меня нет — украли. Так случилось…

Он никогда не раскрывался перед ней полностью. Не посвятил и в подлинные обстоятельства своего бегства из Киева. Незачем ей все знать. Для нее он был человеком, который из-за неурядиц в семье лишился высокого поста в НКВД.

— Ты можешь помочь мне устроиться на работу, — сказал он.

— Каким образом?

— Надо достать чистый бланк школы медсестер.

— Для чего?

— Для справки. Что я работал там в должности… Ну, скажем, помощника директора школы по хозяйственной части. Потом заболел и находился на больничном листе. Думаю, достать чистый бланк больничного листа для тебя не составит проблемы. Эти документы плюс заявление об утере трудовой книжки дадут мне основание оформить новую. И тогда наступит конец твоим терзаниям.

На что только не способна любящая женщина! Матсон сделала все, о чем просил ее возлюбленный — выкрала в канцелярии школы чистый бланк и отпечатала на машинке требуемую справку, а также оформила ему бюллетень о пребывании на лечении в муромской больнице с 18 января по 19 марта 1939 года. Штампы и печати — все было подлинным.

Беглый нарком воспрял духом.

И вдруг — неожиданный удар в спину!

Однажды, придя домой после хлопотного дня, проведенного в муторных хождениях по кабинетам закостенелых муромских бюрократов, он обнаруживает, что возлюбленной и след простыл. Все указывало на следы поспешного бегства. Воспользовавшись его отсутствием, Матсон собрала ценные вещи и укатила на вокзал.

Куда она могла умчаться? Наверное, в Москву.

Успенский не ошибся. Вскоре от Мариски пришло письмо, в котором она сообщала, что не намерена с ним дальше жить и в Муром больше не вернется.

Оскорбленный нарком берет билет и, потеряв всякую бдительность, тоже едет в Москву. Встреча, бурная сцена с истерикой, слезами, валерьяновыми каплями.

Так и есть. Матсон испугалась насмерть, осознав, что она натворила. До нее только через несколько суток дошло, в какую историю она влипла. Дело даже не в фиктивной справке о несуществующем месте работы и не в фальшивом больничном листе. Оба эти документа она оформила не на фамилию Успенского, что было бы еще полбеды, а на какого-то неведомого ей Шмашковского Ивана Лаврентьевича. Ее прошиб холодный пот, когда она поняла, что под этой фамилией скрывается ее возлюбленный Саша Успенский. Осознав, чем это ей грозит, Матсон в панике умчалась в Москву, чтобы больше никогда не возвращаться в Муром. Инстинкт самосохранения подсказывал ей: надо подальше держаться от этого страшного человека, с которым она еще недавно связывала надежды на совместную семейную жизнь.

— Дура! Господи, какая я дура! — кричала она в истерике, обхватив голову руками и обливаясь слезами. — Поверила, что любит, что вернулся… Уходи! И не возвращайся никогда! Слышишь? Никогда!

Возлюбленный пытался воздействовать на обезумевшую женщину, но вскоре понял, что это бесполезно. Психологический надлом был слишком сильный. Потрясенная коварством Успенского и возможными последствиями своего необдуманного поступка, Матсон лишь повторяла одни и те же слова:

— Ты втянул меня в уголовщину. Уходи, я не хочу тебя видеть.

Она вытолкала его из квартиры.

Оказавшись на улице, Успенский задумался: что делать? Возвращаться в Муром? Там сразу обратят внимание на отсутствие жены.

Разумнее всего было бы зайти к кому-нибудь из старых сослуживцев — отдышаться, обдумать новую ситуацию. Перебирая в памяти московских друзей, остановился на Виноградове. У него уж точно пару-тройку дней можно перекантоваться.

Виноградов, увидев прежнего начальника, искренне обрадовался. Расположились на кухне. Подняв наполненные на три четверти большие граненые стаканы, громко, с размаха, чокнулись:

— За встречу!

Закуска была не ахти, не из лубянского спецраспределителя, и Успенский понял, что у друга проблемы. Виноградов тоже догадался, что Успенский не на коне.

После третьего стакана разговор на опасную тему перевел гость.

— Выпустили вот… Из Бутырки…

Виноградов понимающе кивнул:

— Я догадался. Долго держали?

— Несколько месяцев, — не стал уточнять Успенский. — Дело прекращено. За отсутствием состава преступления…

Чокнулись за освобождение. Хозяин, не закусывая, налил по новой.

— А теперь за мое освобождение, — поднял он тост. — То же самое — за отсутствием состава…

— Сколько устанавливали невиновность? — спросил Успенский.

— Три с половиной месяца. А точнее — сто десять дней. Слушай-ка, а ведь меня о тебе расспрашивали, — вспомнил Виноградов. — Следователь долго не отставал: расскажи ему о связях с наркомом Украины Успенским.

Гость забеспокоился:

— А ты?

— Что знал, то и рассказал. Ты же не враг народа. Слава Богу, поняли, если отпустили. А как с женой? Ее тоже выпустили?



— А что, ее арестовали? — слова застряли в горле Успенского.

— А ты разве не знаешь? — приподнялся Виноградов. — Ее держали у нас, на Лубянке. Это точно.

Успенскому стало дурно.

— Однако, ну и развезло тебя, — как сквозь сон доносились до него слова Виноградова. — Вот что значит отвыкнуть от этого дела. Ничего, скоро опять придешь в норму… Давай-ка, братец, приляг маленько.

Хозяин уложил гостя на диванчике здесь же, в кухне.

Успенский не сомкнул глаз всю ночь. Мозг сверлила одна мысль: ищут, идут по следу.

Утром он не стал опохмеляться, решительно отстранил заботливо придвинутый хозяином закомый со вчерашней пирушки граненый стакан, снова заполненный на три четверти. Пил только горячий чай. Виноградов опорожнил содержимое своего стакана.

— Ну, я пошел, — сказал Виноградов. — Мне на службу пора. Оставайся до вечера, а потом продолжим.

Он кивнул в сторону початой бутылки.

— Тебе надо недельку пображничать. И отоспаться как следует, — посоветовал Виноградов тоном знатока. — Помогает после освобождения. По себе знаю.

— Нет, сейчас я, пожалуй, пойду, — решился гость. — Вечером встретимся.

— Насчет жены узнавать? — догадался Виноградов.

Успенский не ответил.

Вечером он не пришел к Виноградову. Напрасно тот ждал бывшего сослуживца. Не появился Успенский у дружка и на следующий день.

Беглый нарком заметал следы, петляя по огромной стране.

В очередной раз переодевшись — на этот раз в купленный на вещевом рынке у вокзала грубошерстный пиджак и переобувшись в сапоги, — он мчится в Казань. Там никто из местных чекистов не знает его в лицо и потому вероятность быть опознанным минимальна.

Первая осечка в татарской столице случилась в гостинице — без командировочного удостоверения не поселяли. Он направился в Дом колхозника, где, по идее, порядки должны быть менее строгие, но и там потребовали командировочное предписание. Его не было, и Успенский снова направился на вокзал.

Теперь его пристанищем стали только поезда. Он петлял по стране, как заяц. Из Казани — в Арзамас, из Арзамаса — в Свердловск, оттуда — в Челябинск. В Челябинской области надеялся устроиться на Миасских золотых приисках, затеряться в глухой тайге.

14 апреля 1939 года поезд с беглым наркомом подошел к станции Миасс Южно-Уральской железной дороги.

В тот же день, 14 апреля, в управление НКВД по Свердловской области пришла дополнительная ориентировка с Лубянки. В ней предписывалось немедленно задержать особо опасного преступника Шмашковского Ивана Лаврентьевича, объявленного во всесоюзный розыск. Видавшие виды многоопытные оперы из группы розыска очумело перечитывали приметы Шмашковского — они полностью совпадали с ранее переданными приметами тоже разыскиваемого по всему Советскому Союзу такого же опасного преступника Александра Успенского.

На огромной территории страны в течение нескольких месяцев органами НКВД проводились одни и те же мероприятия. На железнодорожных станциях методично, изо дня в день, проверялись квитанции на вещи, сдаваемые в камеры хранения ручного багажа. От Бреста до Камчатки тысячи неразговорчивых людей тщательно изучали фамилии, выведенные неразборчивыми почерками полуграмотных вокзальных кладовщиков. Это был титанический труд без какой-либо надежды на успех.

И вот 15 апреля 1939 года сыскарям привалила невиданная удача. На станции Миасс Челябинской области при очередной проверке квитанций в камере хранения была обнаружена долгожданная бумаженция на имя Шмашковского Ивана Лаврентьевича, сдавшего довольно объемистый чемодан.

Люди из группы розыска потребовали ключи от нужной ячейки, открыли ее и после несложных манипуляций, связанных с проникновением в содержимое чемодана, получили возможность изучить его. Сыскари сразу же обнаружили тщательно спрятанный среди личных вещей револьвер с запасом патронов.

Оружие было уложено на прежнее место. Чемодан поставили в ячейку. Поблизости установили скрытый пост наблюдения. Предусмотрели меры, необходимые для внезапного задержания владельца чемодана.

Но он не обнаруживал себя. Потом выяснилось — почему. Успенский хотел устроиться на работу на Миасские золотые прииски. И снова не повезло — бдительные кадровики потребовали военный билет, которого у него не было. Паспорта им показалось мало. Потерпев неудачу, Успенский решил ретироваться из Миасса.

16 апреля 1939 года он сидел в привокзальном ресторане. В кармане лежал билет. За вещами в камеру хранения Успенский обычно приходил за несколько минут до отправления поезда.

Он плотно пообедал и делал вид, что читает газету. На самом деле прикрывался ею, внимательно и в то же время пугливо следя за всеми, кто входил в ресторан. Встретившись с глазами очередного посетителя, появившегося в дверях, он безошибочно понял: чекист.

Реакция наркома была мгновенной. Он вскочил из-за стола и бросился к выходу. Местный энкаведист не ожидал такой прыти. Собственно, он и не предполагал, что хозяин чемодана находится в ресторане. Успенский воспользовался оплошностью чекиста, беспрепятственно выскочил на перрон и побежал по станционным путям.

Энкаведешник бросился за ним, на ходу расстегивая кобуру.

— Стой! Стрелять буду! — крикнул он.

Убегавший лишь прибавил ходу.

Преследователь дал предупредительный выстрел вверх, затем сгоряча дважды саданул по ногам. Не попал. Пули просвистели мимо. Это обнадежило убегавшего.

Гонка продолжалась довольно долго, но догонявший чекист был моложе, и молодость победила. Успенский, тяжело дыша, остановился, повернулся к преследователю и, загнанно дыша, поднял руки вверх.

Позже выяснилось, что наводку дала его собственная жена. Оказавшись во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке, супруга беглого наркома вспомнила, что как-то видела у мужа паспорт на имя Шмашковского Ивана Лаврентьевича. Эта фамилия немедленно была доведена до сведения всех территориальных органов НКВД СССР.

На допросе Успенский показал, что, замыслив побег, он вызвал к себе начальника оперативно-технического отдела наркомата и поставил ему следующую задачу:

— Надо изготовить пять комплектов фиктивных документов для легализации на территории СССР. Это приказание Центра.

Оперативно-технический отдел приказание выполнил. Нарком получил требуемые пять комплектов поддельных документов. Четыре комплекта он сжег, а один, на имя Шмашковского Ивана Лаврентьевича, оставил себе.

Через некоторое время его расстреляли.

Что побудило наркома внутренних дел Успенского к столь нетривиальному поступку? Этот случай уникален, равных ему в истории советских спецслужб не было.

Ветеран МГБ Сергей Федосеев, начинавший службу в управлении НКВД по Москве и Московской области как раз в то время, когда Успенский был объявлен в розыск, объяснял происшедшее близостью его к главе НКВД СССР Николаю Ежову. И Александр Успенский, и его заместитель Михаил Литвин были выдвинуты именно железным сталинским наркомом. А когда звезда Ежова закатилась, его ближайшие соратники поняли, что и им пришел конец.

Сергей Федосеев поведал такую историю. Будто бы в августе 1938 года, в дни работы второй сессии Верховного Совета СССР, Ежов пригласил Успенского и Литвина к себе на дачу в Серебряный Бор. Во время застолья Ежов выглядел подавленным: с назначением Лаврентия Берии он предчувствовал финал своей карьеры, так успешно начатой чисткой чекистского корпуса по личному указанию Сталина.

Тогда были арестованы и расстреляны все, кто имел отношение к проведению московских процессов и знал тайны и механику совершенных фальсификаций.

А поскольку запахло жареным, приспешники Ежова понимали, что зашли слишком далеко, что их беспощадно выметет новая метла. Кое-кто покончил жизнь самоубийством.

За рюмкой водки Ежов якобы мрачно бросил своим ближайшим соратникам: «Мы свое дело сделали и теперь больше не нужны. И слишком много знаем. От нас будут избавляться как от ненужных свидетелей». И предупредил, чтобы в темпе сворачивали работу по находившимся в производстве политическим следственным делам, да так, чтобы в них нельзя было толком разобраться.

— Если нам не удастся выпутаться, — якобы меланхолично заметил Литвин, — то придется… уходить из жизни. Как только почувствую, что дела плохи, немедленно застрелюсь.

Он так и поступил весной 1939 года.

Что касается Успенского, то на допросе он показал: мысль избежать ареста за содеянное возникла у него под воздействием беседы на даче Ежова. В Киеве выяснял возможность перехода советско-польской границы вместе с женой и сыном. Но это оказалось иллюзией.

И когда днем 14 ноября 1938 года раздался звонок Ежова, его слова «Тебя вызывают в Москву — плохи твои дела» он воспринял как сигнал, предупреждение о грозившем аресте. Стреляться или бежать? Ежов в беседе намекнул: «А в общем, ты сам смотри, как тебе ехать и куда именно ехать».

А вот интерпретация Н. С. Хрущева из его знаменитых «надиктовок»:

«Когда после бегства Успенского я приехал в Москву, Сталин так объяснял мне, почему сбежал нарком: «Я с вами говорил по телефону, а он подслушал. Хотя мы говорили по ВЧ и нам даже объясняют, что подслушать ВЧ нельзя, видимо, чекисты все же могут подслушивать, и он подслушал. Поэтому он и сбежал». Это одна версия. Вторая такова. Ее тоже выдвигали и Сталин, и Берия. Ежов по телефону вызвал Успенского в Москву и, видимо, намекнул ему, что тот будет арестован. Тогда уже самого Ежова подозревали, что и он враг народа. Невероятные вещи: враг народа — Ежов! «Ежовые рукавицы»! «Ежевика», как называл его Сталин. Из Ежова сделали народного героя, острый меч революции. И вдруг Ежов — тоже враг народа?»

Но ведь не кто-то другой, а именно Никита Сергеевич попросил Ежова направить Успенского на пост наркома внутренних дел Украины. В свою команду обычно берут только тех, кого хорошо знают. Наверное, отец «оттепели» тоже знал толк в кадрах.

1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   25


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка