Досье Николай Александрович Зенькович



Сторінка15/25
Дата конвертації16.04.2016
Розмір7.93 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   25

Вышинский. Подсудимый Максимов-Диковский, вы подтверждаете показания Левина?

Максимов—Диковский. Подтверждаю, но меня привлек не Левин, а Енукидзе и Ягода.

Вышинский. Подсудимый Плетнев, вы подтверждаете показания Левина, ссылавшегося на ваше участие в этом преступлении?

Плетнев. Подтверждаю.

Левин. Я просил бы разрешить мне маленькое отступление для чисто медицинских пояснений, чтобы было понятным, как мы действовали.

Председательствующий. Пожалуйста.

Левин. Для того, чтобы заболеть каким-нибудь инфекционным заболеванием, скажем, дифтеритом, не надо непременно, чтобы во рту сидела дифтерийная палочка, или чтобы заболеть крупозным воспалением легких, не надо, чтобы непременно в нашем дыхательном органе сидел пневмококк, который является возбудителем болезни. Эти бактерии могут находиться в организме и до поры до времени не причинять вреда — они не вирулентны; но наступает момент, когда они становятся вирулентными. Для того, чтобы этот момент наступил, надо создать в организме такую обстановку, при которой он мог бы потерять свою сопротивляемость, защитную силу, сделался бы способным воспринять какую-нибудь инфекцию. Для того, чтобы заболеть, скажем, воспалением легких или другим острым заболеванием, достаточно иногда бывает одной только простуды. В этом я твердо уверен, несмотря на то, что есть врачи, которые считают, что простуда — вещь не реальная. Но я считаю несомненным, что если мы откроем здесь с двух сторон окна, то завтра многих здесь не будет. Для того, чтобы ослабить сопротивляемость организма, надо знать, что в этом организме слабо, что в этом организме является местом наименее сопротивляемым, какие органы наиболее раздражимы и легче воспринимают ослабление. Наконец, не надо думать, что человек отравляется только каким-нибудь ядом. Надо знать, что каждое лекарство в своем существе заключает в себе яд, дело зависит от дозы; каждое лекарство, самое простое, в неподходящей дозе и в неподходящий момент можно сделать ядом. Вот, исходя из этих соображений, мы и подходили к нашим жертвам. Не желая применять остродействующих отравляющих веществ, мы действовали неправильным лечением».

И это говорит ведущий терапевт страны, медицинское светило с мировым именем? Для кого он говорит? Для армвоенюриста Ульриха? Для членов суда — корвоенюриста Матулевича, диввоенюриста Иевлева? Для государственного обвинителя, прокурора Союза ССР Вышинского? Для защитников, членов Московской коллегии защитников Брауде и Коммодова? Нет, доктор Левин говорит не для них — они достаточно образованы, чтобы знать элементарные вещи. Монолог доктора-отравителя предназначен для тех, кто только-только научился грамоте, для кого этот упрощенно-примитивный слог целое открытие, кто, усвоив не без напряжения всех умственных способностей рассчитанные на их уровень признания, будет шуметь на митингах, требуя справедливой кары подлым убийцам. Сразу видно, что режиссер свое дело знает!



Однако продолжим фрагменты стенограммы. Рассказав о технологии умерщвления Менжинского и Горького, Левин переходит к Куйбышеву.

Левин. Теперь в отношении Куйбышева. Слабым местом в его организме было сердце, на которое был направлен наш удар. Мы знали о плохом состоянии его сердца в продолжение значительного периода времени. Он страдал поражением сосудов сердца, миокардитом, у него бывали небольшие припадки грудной жабы. В этих случаях необходимо избегать остродействующих сердечных средств, которые очень возбуждали бы деятельность сердца и приводили бы постепенно к его дальнейшему ослаблению. Эти средства опять-таки, — не нужно в них искать яда. Тот же препарат дигиталиса даже полезен, если давать его в умеренных дозах и больному с другими сердечными заболеваниями. Препарат желез внутренней секреции тоже полезен, но эти препараты давать с известными перерывами. Мы применяли в отношении Куйбышева возбуждающие сердце средства без перерывов, в течение продолжительного периода времени, вплоть до его командировки в Среднюю Азию. Начиная с августа по сентябрь — октябрь 1934 года он непрерывно получал впрыскивание специальных препаратов эндокринных желез и другие средства, возбуждающие деятельность сердца. Это усилило и участило припадки грудной жабы. В таком болезненном состоянии он и уехал в Среднюю Азию. Там у него случилось непредвиденно острое заболевание — он заболел тяжелой формой ангины с нарывом в горле и ему пришлось делать операцию. Куйбышев вернулся из командировки, не избавившись от ангины. Выслушивание его сердца показало, что оно находится в очень плохом состоянии. При таком состоянии больного нужно было уложить в постель, запретить ему всякую работу, чего я не сделал. Он работал. Затем он пошел в Совнарком, и вот в Совнаркоме, в его кабинете, произошел припадок грудной жабы. Его секретарь Максимов сделал то, что ускорило, несомненно, гибель Куйбышева. Дело в том, что Максимов при встречах меня спрашивал, как состояние здоровья Валериана Владимировича Куйбышева, что ему может быть полезно и что вредно. Мы не говорили о том, что знаем друг о друге. Я ему говорил, что у него может произойти припадок грудной жабы. Во время припадка Куйбышев должен был лежать без всяких движений, совершенно спокойно. Все это я ему говорил, но знал, что он сделает противоположное тому, что я говорю, так как от Ягоды он знал об этом деле — об организации убийства Куйбышева. Что же было сделано? Не знаю, Максимов или кто другой был около него, но в состоянии припадка грудной жабы ему дали возможность пойти из здания Совнаркома до дому одному, он вышел из подъезда, прошел под арку, прошел мимо амбулатории, где сидели врачи, но никаких врачей к нему не позвали. Он поднялся на третий этаж на ногах. Дома была, правда случайно, домашняя работница. Когда она увидела, что ему стало очень плохо, она позвонила Максимову. Уже затем был вызван дежурный врач. Потом позвонили мне. Когда я пришел, я застал Куйбышева уже мертвым.

Вышинский. (Услышав признания Левина об умерщвлении Менжинского и Горького с помощью сильных медицинских средств.) Позвольте задать аналогичный вопрос относительно Валериана Владимировича Куйбышева.

Левин. Гипертония, повышенное кровяное давление и стенокардиональное давление, то есть маленькое проявление намечающейся грудной жабы. В этом случае надо считать, что венечные сосуды сердца поражены склеротическим процессом. Мышца сердца не может уже питаться так, как она может это делать. Мышца сердца требует постоянного притока крови, так как мышца руки, когда вы работаете, требует усиленного притока кислорода. Если этого нет, то это может привести к закупорке, к тромбозу, что и произошло. На вскрытии была найдена закупорка внешней артерии. Это явилось результатом припадка грудной жабы. Эта закупорка ускорила припадок, хотя по состоянию здоровья это получилось бы в будущее время, а благодаря этому мы тут имеем ускоренное приближение этих припадков.

Вышинский. В результате…

Левин. Вредительских действий.

Вышинский. В результате так называемого «лечения»?

Левин. В результате вредительских действий.

Вышинский. У меня вопросов больше нет.

Далее Левин рассказал о своих встречах с профессором Плетневым, в которых он подтверждал согласие принять директиву Ягоды. «И мы с ним посоветовались относительно того, как проводить наши вредительские действия в отношении Валериана Владимировича Куйбышева и Алексея Максимовича Горького, и мы решили тогда именно начать с Валериана Владимировича, что мы и сделали в 1934 году, а в начале 1935 года он скончался», — монотонно-заученным голосом произносил Левин страшные слова, как будто речь шла не о нем самом, а о каком-то другом человеке.

На утреннем заседании военной коллегии 9 марта 1938 года начался допрос подсудимого Плетнева.

Председательствующий. Подсудимый Плетнев, расскажите суду о ваших преступлениях перед Советской властью.

Плетнев. Летом 1934 года ко мне обратился доктор Левин и сказал, что меня хочет повидать Ягода, причем сказал, что он будет ко мне обращаться не как пациент. Темы разговора он не конкретизировал, так что точно я не знал, о чем будет речь, но он говорил, что внутри правительства идут разногласия, существует известный антагонизм, и что, вероятно, на эту тему будет со мной беседовать Ягода. Он мне не назвал ни имен, ни фамилий, ни конкретных фактов.

Через несколько дней за мной прислали машину, и я был привезен в кабинет Ягоды. Он начал со мной беседу на политическую тему. Он сказал, что назревает переворот, в котором он участвует; из других лиц он назвал только одного Енукидзе. Через некоторое время Левин кроме Енукидзе назвал мне участником антисоветского заговора еще Рыкова. Ягода сказал, что они с Енукидзе решили привлечь, помимо Левина, и меня и что требуется наша помощь в деле устранения двух лиц. Эти два лица были: Максим Горький и Куйбышев. Я возражал, говоря, что, во-первых, Максим Горький — писатель, что, во-вторых, это — два больных человека, которым, по существу, не так долго осталось жить. Ягода сказал: «Они больны, но они чрезвычайно активны, и вопрос не в том, чтобы устранить только здоровых, а в том, чтобы уменьшить продолжительность и интенсивность активности этих лиц», и добавил, что Максим Горький особенно значителен как внутри страны, так и за границей. Он сказал, что выбрал меня не только как медицинское лицо, но и потому, что знает мое антисоветское настроение. Предложение его было подкреплено сильными угрозами по отношению ко мне и по отношению к моей семье… Я редко бывал у Куйбышева. У Горького я бывал с доктором Левиным, когда Горький тяжело болел. Я был консультантом, домашним врачом Горького был Левин…

…Что же касается до умерщвления Куйбышева, то изложенное Левиным совершенно правильно. Вследствие очень напряженной, очень нервной жизни у Куйбышева не хватало сил, нужны были возбуждающие средства, которые впрыскивались ему в виде разнообразных гормонов. Их нельзя было впрыскивать непрерывно в течение 365 дней в году, нужно делать перерывы, а эти перерывы не делались. Соответствующее влияние оказывала также дача и сердечных лекарств, которые Левин назначал.

Как видите, мои показания совпадают с показаниями Левина, может быть отличаясь от них какими-нибудь мелочами, но здесь мелочи не решают дела, и я несу наравне с ним одинаковую ответственность.



Вышинский. Как вы характеризуете свои настроения в то время, когда были приглашены Ягодой для сговора об убийстве Куйбышева и Горького? Были ли у вас тогда антисоветские настроения?

Плетнев. Были.

Вышинский. А вы маскировали эти настроения?

Плетнев. Да.

Вышинский. Каким образом?

Плетнев. Неоднократно говорил о полной поддержке всех тех мероприятий, которые проводились Советской властью.

Вышинский. В отношении Валериана Владимировича Куйбышева вы тоже вместе с Левиным разрабатывали план его умерщвления?

Плетнев. Тоже вместе с Левиным.

Вышинский. И вы вместе с Левиным заботились о том, чтобы этот план был выполнен?

Плетнев. Постольку, поскольку его Левин выполнял, это был общий план.

Опустим стенограмму допроса Казакова, который истово сознавался в подробностях умерщвления Менжинского, и перейдем сразу к показаниям секретаря Куйбышева — Максимова-Диковского. Он признался, что с начала 1929 года уже стоял на позициях правых, вступив таким образом на антипартийный контрреволюционный путь. Следуя тактике центра правых, он не только никогда не выступал против политики партии, но даже старался не сближаться с теми правыми, которые уже успели скомпрометировать себя. Короче, маскировался и двурушничал.



Максимов—Диковский. В середине 1934 года, в конце августа, Енукидзе позвонил мне однажды и вызвал к себе для разговора, который имел для меня в дальнейшем наиболее серьезные последствия. Во время этого разговора Енукидзе сказал мне: «Если раньше правые рассчитывали на то, что удастся свергнуть Советскую власть при помощи организации отдельных наиболее антисоветски настроенных слоев, и в частности, кулачества, то сейчас положение изменилось. Ставка на это бита и необходимо перейти к более активным методам захвата власти». Эти наиболее активные методы он мне тут же расшифровал: «Центр правых в согласии с троцкистами принял решение о необходимости учинить ряд террористических актов против членов Политбюро. Это должно быть достигнуто методом подрыва здоровья вождей». Он одновременно рассказал о том, что часть врачей из Санупра Кремля завербована или привлечена к этому делу, что этот метод наиболее удобен тем, что он внешне придает характер несчастного исхода болезни и тем самым дает возможность прикрыть эту террористическую деятельность правых.

«Вы, — говорит он, — должны принять участие в террористическом акте против Куйбышева; подготовка к этому уже начата. Врачи Левин и Плетнев сумеют сделать свое дело. От вас требуется, во-первых, дать им возможность, не мешать тому, чтобы они часто посещали больного, чтобы не срывались их так называемые визиты к больному. И второе: в случае острого заболевания, припадков каких-нибудь, не торопиться с вызовом врача, а если нужно, то вызывать только тех врачей, которые его лечат».

Несмотря на то, что я сам был участником контрреволюционной организации правых, должен сказать, что этот поворот разговора несколько ошеломил меня, здорово ошеломил. Я не ожидал такого поворота, довольно спокойно выслушал его, пока шла речь вообще. Заметив, что я несколько взволнован, Енукидзе продолжал разговор дальше. Вы, — говорит, — очевидно, недооцениваете силу правых в стране; у нас организаций правых и участников гораздо больше, чем вы предполагаете. Тут же он сказал, что нашим участником является Ягода, что он имеет возможность к любому нашему стороннику, становящемуся предателем, принять те или иные меры, которых у него в распоряжении вполне достаточно.

Я ему ответил ни да, ни нет. Разговор был отложен, но вскоре возобновлен. Вскоре он вызвал меня снова к себе, тут же присутствовал и Ягода, присутствие которого после той характеристики, которую давал прошлый раз Енукидзе, было достаточно красноречивым. Опять зашла речь исключительно о подготовке террористического акта против Куйбышева. Я на это пошел. События дальше развертывались быстрыми темпами. В результате так называемого лечения здоровье Куйбышева все ухудшалось. Наступил период, когда Куйбышев стал собираться в командировку в Среднюю Азию. Енукидзе опять меня вызвал и потребовал: «Во время поездки в Среднюю Азию вам обязательно надо вызывать врача из Москвы. Поедет Левин». По приезде в Среднюю Азию Куйбышев заболел ангиной. Затем появился нарыв в горле. Куйбышев отказался от вызова врача из Москвы, и операцию делал местный врач в Ташкенте. Операция прошла благополучно. Но по возвращении в Москву здоровье Куйбышева ухудшилось, получились осложнения после перенесенной болезни в Средней Азии. Несмотря на такое состояние здоровья, врачи, которые были у него раза три, находили состояние здоровья его удовлетворительным. А я его утешал, ссылаясь на заявления врачей. Наконец, разразилась катастрофа, в тот самый день, когда Куйбышев находился на работе. Он почувствовал себя плохо, был очень бледен, налицо были несомненно те признаки, что приближается припадок. Это было в 2 часа дня. Он ушел домой. Я позвонил Енукидзе и сказал, что Куйбышев ушел домой, что ему очень плохо. Я не сомневался, что это — результат лечения, которое проводилось. Енукидзе потребовал от меня — не нервничать и выполнять то, что требуется, не торопиться с вызовом врача. Прошло минут 15–20. Куйбышев ушел в 2 часа, а смерть его наступила в полчаса третьего. Мне позвонили из дому, что с Куйбышевым плохо.

Я врача вызвал, но когда врач приехал, Куйбышев уже был мертв, было слишком поздно.

Вот так обстояло дело на самом деле. Вот то, что я должен был рассказать о том террористическом акте, который был организован Енукидзе и Ягодой по директиве центра, в осуществлении которого я принял преступное участие.

На заседании Военной коллегии Верховного суда оглашалось заключение медицинской экспертизы, составленное в форме ответов на вопросы государственного обвинителя. Зачитывал заключение заслуженный деятель науки профессор Бурмин. Вот фрагмент, касающийся умерщвления В. В. Куйбышева.

В о п р о с. Допустимо ли было назначение больному В. В. Куйбышеву, страдавшему приступами грудной жабы и распространенным артериосклерозом, длительных приемов больших доз дигиталиса (наперстянки)?

О т в е т. Нет, недопустимо.

В о п р о с. Могло ли применение больших доз препаратов наперстянки в продолжение длительного срока (нескольких месяцев) способствовать учащению припадков грудной жабы?

О т в е т. Да, могло способствовать учащению припадков грудной жабы.

В о п р о с. Допустимо ли в состоянии припадка грудной жабы разрешать больному двигаться и подниматься по лестнице и можно ли оставить больного с припадком грудной жабы без оказания немедленной врачебной помощи?

О т в е т. Абсолютно недопустимо и преступно, так как это может привести, а в данном случае и привело к смерти.

В о п р о с. Можно ли на основании совокупности этих данных считать установленным, что метод лечения В. В. Куйбышева был заведомо вредительским, направленным к ускорению его смерти, с использованием для этого как специальных познаний, которыми располагали обвиняемые, так и метода умышленного оставления В. В. Куйбышева без медицинской помощи при очередном припадке грудной жабы?

О т в е т. Да, безусловно, можно считать установленным.

В обвинительной речи прокурор Вышинский перечислил обстоятельства, уличающие участие Рыкова и Бухарина в организации убийства Кирова, отравлении Менжинского, Горького и его сына, а также Куйбышева. Делая многочисленные ссылки на признания подсудимых, Вышинский был беспощаден к Ягоде, который стоял на высоте техники умерщвления людей самыми коварными способами. По словам прокурора, Ягода представлял собой последнее слово бандитской «науки», перекрыв целый ряд других преступников, имена которых известны из истории. Речь государственного обвинителя изобиловала многими примерами отравления, для осуществления которых никаких специфических, губительных для человеческой жизни средств не требовалось. В этом и заключается искусство преступления. Известно, вещал просвещенный прокурор, что Филипп II весьма широко пользовался для отравления ядом, который нельзя было обнаружить даже при тщательном исследовании, ядом, который был им назван «пусть почиет в мире». Известно, наконец, что папа Климент II был убит при помощи дыма от отравленной свечи. Обвинитель напомнил и о знаменитом деле Прочар, когда этот Прочар у своей жертвы вызвал хронический катар желудка и таким путем довел ее до гибели. На свет Божий было извлечено и дело доктора Пальмера, который отравил свою жертву мышьяком и стрихнином, употребляющимися в дозах, разрешающихся медициной.

Совершив пространный экскурс в прошлое и показав себя знатоком истории тонких преступлений в разных странах, организованных разными изуверами рода человеческого, Вышинский умело подводил к мысли, что очень часто убийцы используют врачей и медицинскую систему якобы для лечения, а на самом деле для того, чтобы добиться своей преступной цели. Из времен давнишних он ловко перекинул мостик к настоящим, рассказав о деталях задуманного преступниками-убийцами террористического акта против Николая Ивановича Ежова. Ведь и это убийство тоже было задумано тонко — при помощи отравления воздуха, которым должен был дышать в своем служебном кабинете Ежов, отравления воздуха ртутью, растворенной в кислоте. Причем Ягода предупреждал — ни в коем случае не в серной кислоте, потому что серная кислота оставляет след и может сжечь те самые шторы и гардины, которые надо было по указанию Ягоды пропитать для того, чтобы, вдыхая этот воздух, мог погибнуть Николай Иванович Ежов.

Вот какой план, очень тонкий, вероломный и подлый, был задуман Ягодой с ведома и одобрения правотроцкистского центра. Такими же строго продуманными и изощренными были способы умерщвления Менжинского, Горького и Куйбышева.

Обвинитель кипел от переполнявшего его благородного негодования, уличая врачей в позорном двурушничестве, вероломстве, лицемерии, которые применяли с бесстыдством отравителей, плачущих у изголовья жертв их так называемого «лечения».

Читая стенограмму судебного заседания сегодня, невольно ловишь себя на мысли, что находишься в чудовищном театре абсурда. В последнем своем слове, признав вину, горько и мучительно каялся в несовершенных преступлениях и просил суд даровать ему жизнь престарелый доктор Левин. Полностью признал себя виновным в преступной деятельности профессор Плетнев, ученый с мировым именем, великий трудяга, умудрившийся даже в заключении, ожидая суда, написать монографию в 10–12 листов, пользуясь литературой на четырех языках. Понести заслуженное наказание высказал готовность Максимов-Диковский, назвавший себя в последнем слове преступником, изменившим интересам партии, интересам Родины. А защищал он их с 18 лет, воевал с белыми, сидел у них в тюрьме.

12 марта в 21 час 25 минут военная коллегия удалилась в совещательную комнату для вынесения приговора. Совещание окончилось 13 марта в четыре часа утра. На самом же деле, как мы знаем сегодня, совещание носило формальный характер. Приговор был известен еще до начала суда и выносился в куда более высоких кабинетах. Его привели в исполнение через два дня после оглашения.

Через полвека, в январе 1988 года, тогдашний Генеральный прокурор СССР А. М Рекунков внес протест по этому делу. Еще раньше, в 1985 году пленум Верховного суда СССР отменил приговор и прекратил дело в отношении ряда осужденных на том процессе лиц, в числе которых значился профессор Института функциональной диагностики Д. Д. Плетнев. Он, как и другие невинно потерпевшие, был полностью реабилитирован. С Левина и Максимова-Диковского клейма отравителей никто не снимал, и, несмотря на явную надуманность обвинений в их адрес, официально они считались казненными за причастность к умерщвлению Куйбышева.

Согласно протесту Рекункова, обвинение врачей и других лиц в организации убийства Куйбышева основано только на их показаниях и опровергается материалами дела. Военная коллегия Верховного суда СССР не отразила в приговоре никаких доказательств. Приведенные же в обвинительном заключении признания обвиняемых не могли быть положены в основу обвинения без наличия других доказательств.

Из прокурорского протеста вытекает, что предварительное следствие по делу «правотроцкистского центра» производилось с грубейшими нарушениями социалистической законности. Многие протоколы допросов обвиняемых, очных ставок и другие процессуальные документы фальсифицировались. Путем угроз, насилия и обмана обвиняемых принуждали давать ложные показания на себя и других лиц, протоколы допросов и объяснения заранее составлялись и произвольно корректировались.

Бывший заместитель наркома внутренних дел СССР Фриновский, осужденный 3 февраля 1940 года за фальсификацию уголовных дел и массовые репрессии в заявлении от 11 апреля 1939 года указал, что работники НКВД СССР готовили арестованных к очным ставкам, обсуждая возможные вопросы и ответы на них. Подготовка заключалась в оглашении предыдущих показаний, данных о лицах, с которыми намечались очные ставки. После этого арестованного вызывал к себе Ежов или он сам заходил в комнату следователя, спрашивал у допрашиваемого, подтвердит ли он свои показания, и как бы между прочим сообщал, что на очной ставке могут присутствовать члены правительства. Если арестованный отказывался от своих показаний, Ежов уходил, а следователю давалось указание «восстановить» арестованного, что означало добиться от обвиняемого прежних ложных показаний.

Какими способами это достигалось, можно судить по заявлению профессора Плетнева, находившегося после присуждения двадцатипятилетнего срока во Владимирской тюрьме. В заявлении, датированном 10 декабря 1940 года и адресованном тогдашнему наркому внутренних дел Берии, говорилось: «…Весь обвинительный акт против меня — фальсификация. Насилием и обманом у меня вынуждено было «признание»… допросы по 15–18 часов подряд, вынужденная бессонница, душение за горло, угроза избиением привели меня к расстройству психики, когда я не отдавал ясного отчета в том, что совершил. Я утверждал и продолжаю утверждать, что ни в каких террористических организациях я ни в какой мере не повинен… За что я теперь погибаю? Я готов кричать на весь мир о своей невиновности. Тяжко погибать, сознавая свою невиновность…»

В заявлении на имя Прокурора СССР А. Я. Вышинского от 26 мая 1940 года Д. Д. Плетнев писал: «Когда я не уступал, следователь сказал буквально: «Если высокое руководство полагает, что вы виноваты, то хотя бы вы были правы на все сто процентов, вы будете все… виновны». «Я осужден по делу Бухарина на 25 лет, — в отчаянии обращался он к Ворошилову 15 января 1941 года, — то есть фактически на пожизненное заключение в тюремную могилу… Ко мне применялась ужасная ругань, угрозы смертной казнью, таскание за шиворот, душение за горло, пытка недосыпанием, в течение пяти недель сон по 2–3 часа в сутки, угрозы вырвать у меня глотку и с ней признание, угрозы избиением резиновой палкой… Всем этим я был доведен до паралича половины тела… Я коченею в окружающей меня лжи и стуже среди пигмеев и червей, ведущих свою подрывную работу. Покажите, что добиться истины у нас в Союзе так же возможно, как и в других культурных странах. Правда воссияет».

Она таки и воссияла. 4 февраля 1988 года пленум Верховного суда СССР отменил приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 13 марта 1938 года в отношении Бухарина, Рыкова и других подсудимых, включая «врачей-отравителей» Левина, Казакова, а также бывшего секретаря Куйбышева Максимова-Диковского. Новым рассмотрением дела установлено отсутствие в их действиях состава преступления.

Для чего же понадобилась Сталину версия об отравлении Куйбышева, Менжинского, Горького и его сына? Бывший генерал НКВД А. Орлов в книге «Тайная история сталинских преступлений» излагает следующую точку зрения на сей счет. По его мнению, процессом антисоветского «правотроцкистского блока» Сталин дал ответ тем зарубежным критикам, которые все упорнее ставили один и тот же каверзный вопрос: как объяснить тот факт, что десятки тщательно организованных террористических групп, о которых столько говорилось на двух первых московских процессах, смогли совершить лишь один-единственный террористический акт — убийство Кирова?

Действительно, факт одного лишь убийства был слабым местом всего грандиозного судебного спектакля. Чтобы достойно ответить на вызов, Сталин должен был указать поименно тех руководителей, которые погублены заговорщиками. Сталинский мозг действовал изощренно, он разрешил и эту проблему. Между 1934 и 1936 годами в Советском Союзе умерло естественной смертью несколько видных политических деятелей. Самыми известными из них были член Политбюро Куйбышев и председатель ОГПУ Менжинский. В тот же период умерли А. М. Горький и его сын Максим Пешков. Сталин решил использовать эти четыре смерти. Хотя Горький не был членом правительства и не входил в Политбюро, Сталин и его хотел изобразить жертвой террористической деятельности заговорщиков, надеясь, что это злодеяние вызовет возмущение народа, направленное против обвиняемых.

Куйбышева, Менжинского и Горького лечили трое известных врачей, которых и решили передать в руки следователей НКВД. Однако врачи не были членами партии, их не обучали партийной дисциплине, они все еще придерживались устаревшей буржуазной морали и превыше всех директив Политбюро чтили заповеди: не убий и не лжесвидетельствуй. Ежов должен был считаться и с этим. Тогда он решил сломить сначала волю одного из врачей и в дальнейшем использовать его показания для давления на остальных.

По версии А. Орлова, Ежов остановил свой выбор на профессоре Плетневе, наиболее выдающемся в СССР кардиологе, именем которого был назван ряд больниц и медицинских учреждений. Чтобы деморализовать Плетнева еще до начала следствия, Ежов прибег к коварному приему. К профессору в качестве пациентки была послана молодая женщина, обычно используемая НКВД для втягивания сотрудников иностранных миссий в пьяные кутежи. После одного или двух посещений профессора она подняла шум, бросилась в прокуратуру и заявила, что три года назад Плетнев, принимая ее у себя дома, в пароксизме сладострастия набросился на нее и укусил за грудь.

Не имея понятия, что пациентка была подослана НКВД, растерянный Плетнев недоумевал, что могло заставить ее таким образом оклеветать его. На очной ставке он пытался получить от нее хоть какие-нибудь объяснения столь странного поступка, однако она упорно продолжала повторять свою версию. В газетах почти ежедневно появлялись резолюции медицинских учреждений из различных городов, поносившие профессора Плетнева, опозорившего советскую медицину. Ряд резолюций такого рода был подписан близкими друзьями и бывшими учениками профессора — об этом позаботился всемогущий НКВД. В таком состоянии, разбитый и обесчещенный, он был передан в руки энкаведистских следователей, где его ожидало нечто худшее — роль соучастника «медицинских убийств», организованных главным помощником Ягоды профессором Левиным.

Согласно легенде, состряпанной Сталиным при участии Ежова, Ягода вызывал этих врачей в свой кабинет, каждого поодиночке, и путем угроз добивался от них, чтобы они неправильным лечением сводили в могилу своих знаменитых пациентов. Из страха перед Ягодой врачи будто бы повиновались.

Эта легенда, пишет Орлов, столь абсурдна, что для ее опровержения достаточно поставить один-единственный вопрос: зачем этим врачам, пользующимся всеобщим уважением, надо было совершать убийства, требуемые Ягодой? Им достаточно было предупредить о замыслах Ягоды своих влиятельных пациентов, и те сразу сообщили бы Сталину и правительству. Мало того, у врачей была возможность рассказать о планах Ягоды не только намечаемым жертвам, но и непосредственно Политбюро. Профессор Плетнев, скажем, мог обратиться к Молотову, которого он лечил, а Левин, работающий в Кремле, — даже к самому Сталину.

Вышинский оказался не в состоянии предъявить суду ни единого доказательства вины врачей. Разумеется, сами они легко могли опровергнуть обвинения в убийстве, тем не менее они поддержали Вышинского и заявили на суде, что по требованию руководителей заговора действительно применяли хоть и надлежащие лекарства, но таким образом, чтобы вызвать скорейшую смерть своих высокопоставленных пациентов. Иных показаний ждать не приходилось — обвиняемым внушили, что их спасение не в отрицании своей вины, а, напротив, в полном признании и раскаянии.

Так три беспартийных и совершенно аполитичных врача были использованы для того, чтобы подправить давнюю сталинскую версию и убедить мир, что террористам удалось не одно лишь убийство Кирова, заключает бывший генерал НКВД.

Тем не менее через три года после судебной реабилитации «врачей-убийц» и секретаря Куйбышева Максимова-Диковского, в январе 1991 года, появляется публикация, где утверждается, что умерщвление все-таки было. Правда, не по заданию главарей антисоветского «правотроцкистского блока». «Моего отца убил Коба!» — под таким громким заголовком еженедельник «Восточный экспресс» напечатал большой материал сына Куйбышева Владимира Валериановича.

Уверенность, что его отца убил Сталин, пишет автор, зиждется на анализе фактов. Что же это за факты? Киров, Куйбышев и Орджоникидзе, вокруг кончины которых ходит столько версий и догадок, были не только товарищами по партии, боевыми соратниками в годы гражданской войны, но и близкими друзьями. Они занимали ключевые посты в руководстве партии и государства, пользовались огромным авторитетом. В отличие от других никогда не входили ни в какую оппозицию. Их репутация была безупречной. Кроме того, эта тройка, в отличие от Сталина, превосходно владела ораторским искусством, могла выступать перед большими массами людей.

О крепкой личной дружбе Куйбышева, Орджоникидзе и Кирова можно судить и по редкой фотографии из личного архива сына Куйбышева. Открытые, мужественные лица. Высокие лбы. Все трое жизнерадостно смеются. Мастерски смонтированный еженедельником коллаж: над фотографией — фамилии с датами рождения и смерти, выбитыми в Кремлевской стене, где в трех нишах замурован прах неразлучных друзей. Ниши расположены рядом, и заполнялись они по мере ухода каждого из жизни.

Первым трагическая участь постигла Кирова. По мнению Владимира Валериановича, пал Киров от руки агента ОГПУ Леонида Николаева. Развязку якобы ускорил XVII съезд ВКП(б), где Киров на выборах получил больше голосов, нежели Сталин. Киров оказался реальным претендентом на пост генсека и погиб от пули подосланного убийцы. Затем наступила очередь Куйбышева. «Близилось открытие VII съезда Советов, — пишет Владимир Валерианович, — Куйбышев готовился выступить на съезде с докладом о ходе выполнения 2-го пятилетнего плана развития народного хозяйства. 23 января последний раз председательствует на заседании Совета Труда и Обороны. 25-го с утра работает в Совнаркоме. Последний документ, который он подписывает, это постановление о расширении строительства пионерского лагеря «Артек». Все дальнейшее, что произошло в тот роковой день, странно и алогично. Яд, данный врачом Левиным под видом лекарства утром, днем стал действовать. Отец почувствовал себя плохо. Он просит отложить встречу с летчиками-челюскинцами. Говорит, что пойдет домой, отдохнет и вернется к пяти часам. Тем не менее личный секретарь В. Максимов не сопровождает его. Не вызывает и лечащего врача».

Далее сын Куйбышева описывает подробности, известные по воспоминаниям Елены Владимировны Куйбышевой и материалам судебного процесса 1938 года. Не будем их повторять, поскольку новых сведений в них не содержится. Приведем только те аргументы и свидетельства, которые отсутствуют в других источниках. Почему, спрашивает Владимир Валерьянович, так странно вел себя Максимов? В апреле 1934 года по надуманному поводу он сменил Михаила Фельдмана. Эта замена, считает автор публикации, стала началом зловещей тайной игры вокруг Куйбышева, который резко протестовал против отстранения секретаря, работавшего с ним многие годы. Однако это не помогло. Из статьи вытекает, что Максимов был приставлен к Куйбышеву по указанию Кобы и расстрелян в марте 1938 года вместе с врачами, чтобы не оставалось свидетелей этого страшного преступления.

В доказательство того, что Куйбышев, как и Киров, был намечен к ликвидации, Владимир Валерианович приводит такой случай. Их семья ехала на машине по Ленинградскому шоссе на дачу в Морозовку. Сзади сидел работник Госплана. Куйбышев пригласил его на дачу, чтобы там в выходной день поработать. «Мы все шутим, но я вижу, — вспоминает Владимир Валерианович, — что наш спутник страшно нервничает, то и дело поглядывает в заднее стекло. И вдруг, заметив яркие фары догонявшего нас автомобиля, он истошно крикнул: «Остановите машину! Красный свет! Остановите машину!» Шофер начал тормозить. Еще на ходу этот человек открыл дверцу и буквально вывалился в придорожную канаву. Догонявший автомобиль стремительно проскакивает мимо и скрывается в темноте… Никто ничего не понимает. Бормоча что-то в свое оправдание, сотрудник отца выбирается на шоссе, влезает в машину. На даче отец попросил его пройти в кабинет. Они запираются. Спустя час отец вышел мрачный, подавленный. Работник Госплана тут же уехал в Москву. Больше я его не видел».

По всей вероятности, утверждает сын Куйбышева, готовилось покушение на отца. Может быть, хотели устроить автомобильную катастрофу или должны были обстрелять машину. Не исключено, что ехавшему с ними была уготована определенная роль и он струсил. Неизвестно, признался ли он Куйбышеву. Этот эпизод для всех членов семьи так и остался тайной. Во всяком случае, Владимир Валерианович и сегодня уверен, что это было предвестием трагедии.

Отчего же такая неприязнь Сталина к Куйбышеву? По мнению сына Куйбышева, к таким, как его отец, вышедшим из потомственных дворянских семей и получившим прекрасное образование, Сталин относился с предубеждением и подозрительностью. Но самое главное в том, что Коба не мог простить Куйбышеву его требования о создании параллельной комиссии ЦК по расследованию обстоятельств гибели Кирова.

Известно, что создания специальной комиссии от ЦК, которая бы имела право параллельно со следственными органами вести допросы убийцы Кирова и других арестованных, потребовал Орджоникидзе. Но что этого добивался и Куйбышев, было новостью. Считалось, что он был человеком Сталина, который к нему весьма благоволил. Партийный функционер городского, затем губернского масштаба, и вдруг в 1922 году — секретарь ЦК, в 1924-м — член так называемой «семерки», руководящего исполнительного органа ЦК, где кроме него Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин, Томский. Какие имена! Ясно, что этот взлет возможен был благодаря мощному покровительству Сталина, ибо только они двое оставались в обойме к моменту смерти Куйбышева. Обязанный своим выдвижением Сталину, Куйбышев до конца жизни оставался усердным исполнителем его воли — таковой была точка зрения официальной историографии. Роли в этом тандеме строго определены: Сталин указывал дорогу, Куйбышев изо всех сил жал на педали.

Выходит, есть и другой Куйбышев, неизвестный, несговорчиво выглядывающий из тех «святцев», в которые его зачислили? С одной стороны — полнейшее послушание, повиновение могущественному покровителю, повторение вслед за ним, что Кирова убила троцкистско-зиновьевская банда (вспомним последний доклад на Московском областном съезде Советов 7 января 1935 года). С другой — волнение и возмущение, вызываемые арестами известных ветеранов революции, которых сразу же объявили заговорщиками и троцкистами. Версию о том, что Куйбышев открыто заявил: подоплека убийства Кирова и методы ведения следствия вызывают сомнения, а посему следует создать специальную комиссию ЦК, — приводит и писатель В. Карпов в своей хронике «Маршал Жуков». «Это предложение, — пишет он, — было внесено на заседании Политбюро в конце декабря, а через месяц, 25 января 1935 года, Куйбышев скоропостижно скончался. Утром работал, а вечером принял лекарство и через полчаса умер. Официально было объявлено, что он умер от тромбоза. И уже через долгий промежуток времени, на процессе Бухарина, «вдруг выяснилось на следствии», что Куйбышев был отравлен, но вину, конечно, свалили на «зиновьевско-бухаринское охвостье». Из этого вытекает, что Карпов допускает факт отравления Куйбышева, а сомневается лишь в причастности к нему Бухарина и Зиновьева.

Наше мифологизированное сознание с трудом верит, что были времена, когда Сталин отнюдь не был вне критики. Оказывается, ему возражали не только участники оппозиционных групп. Апологетика, искусственное возвеличивание Сталина стимулировали создание легенд и о тех, кто входил в его ближайшее окружение. Долгое время они составляли тот монолитный постамент, на котором возвышалась как бы вырастающая из него фигура вождя. В действительности это было далеко не так.

Отношения Куйбышева со Сталиным были не такими уж безоблачными. Не следует забывать и того, что Валериан Владимирович в годы гражданской войны был политическим комиссаром и членом реввоенсовета 1-й армии, той самой, которой командовал Тухачевский. Политкома и командарма связывала крепкая личная дружба. Доживи Куйбышев до разоблачения «заговора военных», кто знает, как сложилась бы его дальнейшая судьба. Наверняка подозрительный Коба вспомнил бы, кто комиссарил у давнишнего соперника по военной славе, чья подпись стояла рядом с подписью Тухачевского под оперативными приказами и планами контрударов.

В 1925 году неожиданно скончался Фрунзе. В Гражданскую командовал армией, группой армий, фронтами. Политкомиссаром и членом реввоенсовета всех возглавляемых им армий и фронтов был Куйбышев. Куда Фрунзе, туда и Куйбышев. Фрунзе вступил в Бухару, и Куйбышев тут как тут: полпред в Бухарской народной советской республике. Нелепую смерть председателя Реввоенсовета и наркомвоенмора СССР переносил тяжело, страдал мучительно. Первого декабря 1934 года раздался выстрел в Смольном, и не стало Мироныча, с кем близко он сошелся еще в полусгоревшей Астрахани, которой вместе не давали пасть ни перед колчаковцами, ни перед деникинцами. Друг за другом, десятками и сотнями выбывали из строя боевые товарищи рангом пониже. Кто знает, удалось бы Куйбышеву избежать кровавой молотилки, загрохотавшей на полную мощность в 1937–1938 годах? Уж больно много на него было компромата. Одна близость с Тухачевским могла обернуться бедой, не говоря уже о связях с троцкистами.

Оказывается, числился за ним и такой грех. Неспроста вспомнил о нем аж в 1973 году покойный ныне Молотов. Видно, крепко запомнил какие-то списки. В книге «Сто сорок бесед с Молотовым», изданной в 1991 году, ее автор Ф. Чуев приводит следующее высказывание Молотова. На вопрос: «Куйбышев и другие не выше Молотова были, не выше Серго?» — «Нет, конечно, немножко выше, — самокритично признавал Вячеслав Михайлович, — Куйбышев более грамотный. Он много читал. Организатор прекрасный. Но объединялся с троцкистами. Потому что не разбирался, не придавал значения. Ведь троцкисты — хорошие люди, жалко, что расхождения, кое-кто исправился, кое-кто пока незаменим. Всех надо использовать. Троцкий скажет хорошее — Троцкий хороший. Вот в этом была его слабость».

По тем временам такой слабости, конечно же, не простили бы. Как не простили ее многим видным большевикам. Прощали другую слабость, о которой Сталин знал, но относился к ней снисходительно и даже поощрял. В документальном фильме «Чтобы понять», снятом Самарской студией кинохроники, звучит голос за кадром, утверждающий, что в последнее время перед смертью Куйбышев очень изменился — стал сутулиться, появилась растерянность в глазах, участились приступы стенокардии. А ему было всего 47 лет. Преждевременное разрушение его организма связывают с неумеренным потреблением спиртного и даже с беспробудным пьянством. Владимир Валерианович Куйбышев категорически опровергал эти слухи, не отрицая, впрочем, того, что его отец, как всякий нормальный русский человек, по праздникам или в гостях не отказывался выпить рюмку, но ни при каких обстоятельствах никогда бы не стал одурманивать себя алкоголем.

Легко понять сыновние чувства человека, родившегося на полу в тюремной камере за год до Октября, пережившего унижение от переселения после смерти отца из кремлевской квартиры в дом на набережной, постоянное ожидание топота сапог и стука в дверь, страх за маму, Пану Афанасьевну, члена партии с 1908 года, у которой в прихожей стоял наготове чемоданчик с самым необходимым на случай ареста. Но вот в одиннадцатой книжке за 1990 год журнал «Коммунист» опубликовал сданные в 1969 году Молотовым в Центральный партийный архив письма Сталина. В двух из них упоминается пагубная страсть Куйбышева.

В письме Молотову от 1 сентября 1933 года Сталин пишет: «Признаться, мне (и Ворошилову также) не понравилось, что ты уезжаешь на 1 1/5 месяца, а не на две недели, как было условлено, когда мы составляли план отпусков… Разве трудно понять, что нельзя надолго оставлять ПБ и СНК на Куйбышева (он может запить) и Кагановича…» Во втором письме, датированном 12 сентября того же года, он снова возвращается к этой теме: «…Мне несколько неловко, что я послужил причиной твоего досрочного возвращения из отпуска. Но если отвлечься от этой неловкости, то ясно, что оставить центральную работу на одного Кагановича (Куйбышев может запить) на долгий срок, имея к тому же в виду, что Каганович должен разрываться между местной и центральн[ой] работой, — значит поступить опрометчиво…»

В том, что это не специально пущенный Сталиным слух, ставящий своей целью опорочить репутацию Куйбышева (письма стали известны только в 1990 году!), свидетельствуют и признания Молотова Ф. Чуеву, на вопрос которого «Бухарин любил выпивать?» последовал честный, на наш взгляд, ответ: «Нет. Рыков любил. У Рыкова всегда стояла бутылочка «Старки». «Рыковская» водка была — этим он славился. Ну мы все в компании выпивали, так, по-товарищески. Я в молодости очень крепко мог выпить. Сталин — само собой. Куйбышев любил. Валериан! Стихи писал. Хороший человек, очень хороший. И Киров замечательный человек!»

А теперь пора сказать о том, что вторая супруга Куйбышева, Ольга Андреевна, тоже говорила автору этой книги о пагубной страсти мужа. По ее свидетельству, эта страсть и ускорила его кончину.

Ни крупные заслуги Куйбышева до революции — восемь арестов, три судебных процесса, четыре сибирские ссылки, ни последующие высокие посты в партии и государстве — председатель ВСНХ, Госплана, член Политбюро, первый заместитель Председателя Совнаркома СССР — не могли спасти от репрессий его братьев. Анатолия сослали в Комсомольск-на-Амуре. Николая, с четырьмя ромбами на петлицах, комкора, награжденного четырьмя орденами Красного Знамени, расстреляли в 1938 году. Всего 20 минут понадобилось, чтобы приговорить к смерти его, командующего Закавказским военным округом, героя гражданской войны, за вступление в заговор с целью убить… С. М. Кирова. Вряд ли избежал бы этой участи и третий, самый знаменитый из одиннадцати детей Владимира Яковлевича Куйбышева — дворянина, подполковника, начальника воинской команды в городе Кокчетаве.

Появление на свет Валериана окружено легендами. Брат Миша, которого впоследствии нечаянно застрелил из ружья соученик по кадетскому корпусу, таинственно сообщил Воле (так звали его в детстве), что он подслушал разговор отца с матерью: оказывается, Волю взяли у нищих. Воля легко поверил: он сам часто слышал, как знакомые говорили, что он ни на кого из семьи не похож. Воля стал задумываться, избегать шумных игр, еще больше углубился в себя. Говорят, это сказалось на его психике.

Столь же таинственно ушел он и из жизни, не принадлежа после смерти ни себе, ни женам, ни детям. Его имя использовалось политическими конъюнктурщиками в выгодных для них целях — то для уничтожения старых врагов, то для приобретения новых друзей. Находясь в небытии, он продолжал верно служить породившей его системе.

Городу Куйбышеву вернули его старое название — Самара. То же случилось и с улицей в Москве, ведущей к Кремлю. А вот переулочек рядом оставили. Как память о пути политиков тоталитарной системы к власти? Или как предостережение новым политикам?



Приложение№ 15: ИЗ ОТКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из медицинского заключения о смерти В. В. Куйбышева

«…Смерть тов. Куйбышева наступила вследствие закупорки правой венечной артерии сердца свертком крови (тромбом), образовавшимся в результате резко выраженного общего атеросклероза, поразившего в особенно сильный степени венечные артерии сердца».



Версия Владимира Куйбышева — сына В. В. Куйбышева

(Владимир Валерианович, родившийся в 1917 году в самарской тюрьме, высказывал уверенность, что его отец был отравлен «лекарствами» — ядами по приказу Сталина. В числе исполнителей он называл секретаря отца В. Максимова-Диковского и лечащего врача Л. Г. Левина.)

«Личный секретарь, В. Максимов, недавно сменивший (несмотря на резкие протесты отца!) верного и преданного Михаила Фельдмана, с кем отец провел многие годы, не сопровождает его и не вызывает лечащего врача Л. Г. Левина. Отец идет по Кремлю, домой, в тяжелом состоянии, обливаясь потом… Он направляется в амбулаторию, находившуюся в нашем подъезде на первом этаже. Амбулатория почему-то оказывается закрытой, что прежде никогда не бывало. С трудом поднимается на третий этаж. В квартире застает только домработницу Лену. Просит ее принести горячего молока, идет по коридору в свой кабинет. Там ложится на кушетку, накрывается пледом и вскоре в одиночестве умирает».



Мнение доцента Курятникова

(Владимир Курятников — доцент из Самары, автор публикации «Как умер Куйбышев» в газете «Труд», 30 июля 1998 г.)

Версия смерти Куйбышева, которой придерживается его сын (всплывшая через три года после смерти на знаменитом процессе конца тридцатых годов, имеет дополнительное свидетельство. На медицинском вскрытии тела Валериана Владимировича присутствовала сестра жены Куйбышева — Нина Андреевна Лежава. С нее была взята подписка о неразглашении врачебной тайны. И только в 1953 году, после смерти Сталина, она рассказала своей сестре Ольге (вдове В. В. Куйбышева), что в организме Валериана Владимировича был обнаружен цианистый калий…

Был ли отравлен Куйбышев цианистым калием, и если да, то как Сталин и ОГПУ допустили, что она осталась в живых? Ее сведения достаточно серьезны, но они дошли до нас через третье лицо и нуждаются в тщательной перепроверке.

1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   25


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка