Джанни Родари



Сторінка2/14
Дата конвертації26.04.2016
Розмір2.03 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Sulla - Ha

altalena - качелях

saltano - катаются

sette - семь

oche - гусынь

В данный момент я не знаю, к чему мне семь гусынь на качелях - разве лишь для того, чтобы выстроить рифмованную белиберду вроде:

Семь гусынь на качелях

пообедать захотели...

Но не следует ждать более или менее интересного результата с первой же попытки. И я по той же системе нащупываю еще один ряд:

Settecento - Семьсот

avvocati - адвокатов

suonavano - играли

settecento - на семистах

ocarine - окаринах.

Эти "семьсот" - автоматическое продолжение предыдущих "семи". Ocarine (окарины) возникли явно под влиянием oche (гусынь), но появлению их, безусловно, содействовала и близость с упомянутыми выше музыкальными инструментами. Шествие из семисот адвокатов, играющих на окаринах, - недурной образ!

Я лично придумал множество историй, начав с одного случайно выбранного слова. Так, однажды оттолкнувшись от слова cucchiaio [куккьяйо] (ложка), я получил следующий ряд: cucchiaio (ложка) - Cocchiara (Коккьяра) - прошу простить меня за столь вольное, хотя и не совсем неуместное, поскольку речь идет все же о сказке, обращение со знаменитым именем - chiara [кьяра] (светлая) - chiara d'uovo [кьяра д'уово] (яичный белок) - ovale [овале] (овал) - orbita [orbita] (орбита) - uovo in orbita [уово ин орбита] (яйцо на орбите). Тут я сказал себе "стоп" и написал историю под названием "Мир в яйце" - нечто среднее между фантастикой и розыгрышем.

Теперь со словом "sasso" (камень) можно и распрощаться. Но не думайте, что мы исчерпали его возможности. Поль Валери сказал: "Если заглянуть поглубже, нет такого слова, которое можно было бы понять до конца". То же говорит и Виттгенштайн: "Слова подобны верхнему слою воды над омутом". Чтобы сочинять истории, нужно как раз и нырять под воду.

В связи со словом "кирпич" напомню американский тест на определение творческих способностей, о котором говорит Марта Фаттори в своей прекрасной книге "Творческие способности и воспитание". Детям при проведении этого теста предлагают перечислить все случаи употребления слова "кирпич", какие они знают или могут вообразить. Возможно, слово "кирпич" потому так настойчиво и лезет мне в голову, что я недавно прочел книгу Фаттори. К сожалению, такого рода тесты ставят целью не стимулировать творческое начало у детей, а лишь определять степень их развития, чтобы отбирать "отличников-фантазеров" так же, как с помощью других тестов отбирают "отличников-математиков". Спору нет, наверное, это тоже полезно. Но детям от этого ни тепло ни холодно.

Напротив, игра с "камнем в пруду", которую я здесь вкратце описал, должна приносить пользу самим детям.


3
Слово "Чао!"


В дошкольных детских учреждениях Реджо-Эмилии несколько лет тому назад родилась "Игра в рассказчика". Дети по очереди поднимаются на возвышение, своего рода трибуну, и рассказывают своим товарищам, усевшимся на полу, выдуманную историю. Учительница ее записывает, ребенок внимательно следит за тем, чтобы она ничего не пропустила и не изменила. Затем он иллюстрирует свой рассказ большим рисунком. Дальше я проанализирую одну из этих историй-экспромтов. А сейчас эта "игра в рассказчика" мне нужно лишь как отправная точка для следующего разговора.

После моего рассказа о том, как придумывать истории, отталкиваясь от одного заданного слова, преподавательница Джулия Нотари из приготовительной школы "Диана" спросила у детей, не хочется ли кому-нибудь из них придумать сказку по этому новому методу, и в качестве исходного предложила слово "Чао!" (Привет!). И вот пятилетний малыш рассказал следующее:

Один мальчик растерял все хорошие слова, остались у него только плохие: дерьмо, какашка, зараза и все такое прочее. Тогда мама отвела его к доктору (у доктора были огромные усищи), тот сказал:

- Открой рот, высунь язык, посмотри вверх, посмотри в себя, надуй щеки.

И потом велел мальчику пойти поискать хорошее слово. Сначала мальчик нашел вот такое слово (показывает расстояние сантиметров в двадцать); это было "у-у-уф!", то есть нехорошее слово. Потом вот такое (сантиметров в пять-десять) - "отстань!". Тоже плохое. Наконец, он обнаружил розовое словцо "Чао!", положил его в карман, отнес домой и научился говорить добрые слова, стал хорошим мальчиком.

Во время рассказа маленькие слушатели дважды сами включались в игру - подхватывали и развивали затронутые темы. В первый раз, когда зашла речь о "плохих" словах, ребята весело, задиристо стали продолжать перечень: плюс к уже упомянутым выдали целый набор известных им непристойностей; всем, кто имеет дело с детьми, знакомо их пристрастие к пищеварительной лексике во время "игры-отдушины". Технически игра в ассоциации протекала согласно схеме, которую современные лингвисты называют "осью выбора" или парадигматикой, то есть поиски близких слов шли вдоль смыслового ряда. Но это не было отвлекающим моментом, не уводило от темы рассказа, а, напротив, проясняло и определяло ее развитие. В работе поэта, по словам американского лингвиста Р. Якобсона, "ось выбора" проецируется на "ось сочетания" (синтагматику); звук (рифма) может вызвать к жизни значение, словесная аналогия может породить метафору. То же самое происходит, когда историю сочиняет ребенок. Речь идет о творческой операции, имеющей также и эстетический аспект, однако нас она интересует с точки зрения выявления творческого начала, а не поэтического искусства.

Во второй раз слушатели прервали рассказчика, чтобы обыграть тему врача: предлагали варианты традиционного "высунь язык". Развлечение это имело двойной смысл: психологический, поскольку оно, осмешняя, дедраматизировало образ врача, всегда вызывающего у детей опаску, и спортивный - каждый стремился вырваться вперед, найти такой вариант, который оказался бы самым метким и неожиданным ("посмотри в себя"). Такого рода игра - это уже зарождение театрального действа, первая стадия драматизации.

Но поговорим о структуре рассказа. В сущности, она основана не только на самом слове "Чао!", на его значении и звучании. Ребенок, начавший рассказывать историю, взял в качестве темы словосочетание - "слово "Чао!" - как единое целое... Потому-то в его воображении не выступил на первый план, хотя в какой-то другой момент это и имело место, поиск близких слов или ситуаций, при которых данное слово находило бы то или иное применение; даже простейшее его употребление, в качестве приветствия, маленький рассказчик, в сущности, никак не обыграл. Словосочетание "слово "Чао!", напротив, тотчас дало повод построить вдоль "оси выбора" две категории слов: "слов хороших" и "слов плохих", и затем, с помощью жеста, две другие категории - "слов коротких" и "слов длинных".

Этот жест-показ не импровизация, а апроприация. Ребенок наверняка видел передававшуюся по телевидению рекламу фирмы кондитерских изделий: две руки хлопают в ладоши, и, пока они разводятся в стороны, между ними появляется название рекламируемых конфет. Ребенок извлек этот жест из памяти и своеобразно, по-своему, его воспроизвел: рекламное значение отбросил, воспринял "сообщение" лишь в его имманентном, непредусмотренном значении, как показ длины слова с помощью жеста. Порой не знаешь, чему учится ребенок, сидя перед экраном телевизора. Никогда не следует поэтому недооценивать способность ребенка творчески реагировать на увиденное.

В определенный момент придумываемая история подвергается цензуре - ее осуществляет культурная модель. Ребенок определяет как "плохие" те слова, которые считаются неприличными дома. "Плохими" их считают родители и внушают ему это. Но сейчас, во время сочинения истории, ребенка окружает такая атмосфера, которая располагает к преодолению определенных ограничений: никто не подавляет его инстинктов, даже если он будет употреблять "плохие" слова, его не станут ругать. В этой связи самым поразительным было то, что под конец юные авторы рассказа от употребления известного рода слов, произносившихся ими вначале, полностью отказались.

"Плохие" слова, на которые ребенок наталкивается в своем поиске, - "у-у-уф!", "отстань!" - согласно репрессивной мерке плохими не считаются; однако это слова отчуждающие, обидные, слова, не помогающие приобретать друзей, проводить вместе время, вместе играть. Они - антонимы не абстрактно "хороших" слов, а слов "добрых и ласковых". Так родилась новая категория слов, в которой выявляют себя новые понятия, впитываемые ребенком в школе. Вот чего достиг интеллект, реагируя на им же созданные образы, давая им оценку, управляя ассоциациями, - и все это при активном участии введенной в действие ребячьей личности. Ясно также, почему словечко "Чао!" непременно розовое: розовый цвет нежный, тонкий, неагрессивный. Цвет - показатель сущности. И все-таки жаль, что мы не спросили у мальчика:

"А почему розовое?" Ответ его разъяснил бы нам что-то такое, чего мы не знали и что узнать теперь уже невозможно.


4
Бином фантазии


Мы видели, как тема для фантазии - отправная точка рассказа - возникла из одного-единственного слова. Но то был, скорее, оптический обман. В действительности для возникновения искры одного электрического заряда недостаточно - нужно, чтобы их было два. Одно слово ("Буффало. И название сработало..." - говорит Монтале) оживает лишь тогда, когда оно встречает другое, его провоцирующее, заставляющее сойти с рельсов привычки, раскрыть новые смысловые возможности. Нет жизни без борьбы. Воображение отнюдь не составляет некую обособленную часть ума, оно - сам ум, одно с ним целое и реализуется путем одних и тех же приемов в самых различных областях. Ум же рождается в борьбе, а не в покое. Анри Валлон в своей работе "Истоки мышления у детей" [См. А. Валлон. От мысли к действию. М., 1956.] опишет, что мысль возникает из парных понятий. Понятие "мягкий" появляется не до и не после появления понятия "жесткий", а одновременно с ним, в процессе их столкновения, который и есть созидание. "Основа мысли - это ее двойственная структура, а не составляющие ее отдельные элементы. Пара, двойка, возникла раньше, чем единичный элемент".

Итак, вначале было противопоставление. Того же мнения придерживается Поль Кли, когда пишет в своей "Теории формы и изображения", что "понятие немыслимо без своей противоположности; не существует понятий самих по себе, как правило, мы имеем дело с "биномами понятий"".

Рассказ может возникнуть лишь из "бинома фантазии".

"Конь - пес", в сущности, не представляет собой "бинома фантазии". Это всего лишь простая ассоциация внутри одного вида животных. При упоминании этих двух четвероногих воображение остается безразличным. Это - аккорд типа терции мажор, и ничего заманчивого он не сулит.

Надо, чтобы два слова разделяла известная дистанция, чтобы одно было достаточно чуждым другому, чтобы соседство их было сколько-нибудь необычным, - только тогда воображение будет вынуждено активизироваться, стремясь установить между указанными словами родство, создать единое, в данном случае фантастическое, целое, в котором оба чужеродных элемента могли бы сосуществовать. Вот почему хорошо, когда "бином фантазии" определяется случаем. Пусть два слова будут продиктованы двумя детьми так, чтобы один не знал, что сказал другой; или можно прибегнуть к жеребьевке, или пусть ребенок, не умеющий читать, ткнет пальцем в далеко отстоящие друг от друга страницы словаря.

Когда я был учителем, я вызывал к доске двух учеников, одного просил написать слово на видимой стороне доски, другого - на оборотной. Этот небольшой подготовительный ритуал имел определенный смысл. Он создавал атмосферу напряженного ожидания, сюрприза. Если ребенок писал на виду у всех слово "пес", то оно уже было особым словом, готовым к определенной роли в необычной ситуации, к тому, чтобы стать участником некоего непредвиденного события. "Пес" уже был не просто четвероногим, он был героем приключения, вымышленным персонажем, полностью находящимся в нашем распоряжении. Повернув доску, мы обнаруживали, предположим, слово "шкаф". Дети встречали его взрывом смеха. Слово "утконос" или "четырехгранник" не имело бы такого успеха. Отдельно взятое, слово "шкаф" не заставит ни смеяться, ни плакать. Оно инертно, бесцветно. Но "шкаф" в паре с "псом" - это совсем другое дело. Это уже открытие, изобретение, стимул.

Много лет спустя я прочел у Макса Эрнста обоснование его идеи "систематического смещения". Эрнст воспользовался как раз изображением шкафа, каким

его нарисовал Де Кирико, - посреди классического пейзажа, в окружении оливковых деревьев и греческих храмов. Будучи "смещенным", попав в необычный контекст, шкаф превращался в какой-то загадочный предмет. Возможно, в этом шкафу висела одежда, а быть может, нет. Факт таков, что шкаф был полон притягательности.

Виктор Шкловский описывает эффект "остранения", достигаемый Л. Н. Толстым, когда тот говорит об обычном диване словами, которые употребил бы человек, никогда дотоле дивана не видевший и никакого понятия о том, как им пользоваться, не имевший.

В "биноме фантазии" слова берутся не в их обычном значении, а высвобожденными из языкового ряда, в котором они фигурируют повседневно. Они "остранены", "смещены", выхвачены и витают на невиданном дотоле небосводе. Таковы, на мой взгляд, оптимальные условия для появления на свет занимательного рассказа.

Итак, возьмем все те же два слова: "пес" и "шкаф".

Самый простой способ их сочленить - это прибегнуть к помощи предлога (а по-русски еще и падежа. - Ю. Д.). Таким образом мы получим несколько картин:

пес со шкафом

шкаф пса


пес на шкафу

пес в шкафу

и т. д.

Каждая из этих картин может послужить основой для придумывания конкретной ситуации:



1. По улице бежит пес со шкафом на спине. Это его будка - значит, в этом нет ничего особенного. Он всегда ее таскает на себе, как улитка раковину. И так далее и тому подобное, по вашему разумению. 2. Шкаф пса, подобная идея, скорее всего, способна вдохновить архитектора, дизайнера, специалиста по богатым интерьерам. "Шкаф пса" предназначен для хранения собачьей одежды, набора намордников и поводков, теплых тапочек, нахвостника с помпончиками, резиновых костей, игрушечных котят, путеводителя по городу (чтобы пес ходил за молоком, за газетой и за сигаретами для хозяина). Никакой сюжет на эту тему мне в голову не приходит.

3. Пес в шкафу: вот это многообещающая тема. Доктор Полифемо, придя домой, лезет в шкаф за домашней курткой, а в шкафу - собака. Нас сразу ставят перед необходимостью найти объяснение этому явлению. Но объяснение можно отложить и на потом. В данный момент интереснее проанализировать создавшееся положение с близкого расстояния. Пес неопределенной породы. Может быть, натаскан для охоты за шампиньонами, а может, за цикламенами, а может, за рододендронами. Он добродушен, приветливо виляет хвостом, вежливо подает лапу, но о том, чтобы вылезти из шкафа, и слушать не желает; как его доктор Полифемо ни упрашивает, пес неумолим. Доктор Полифемо отправляется в ванную принимать душ и там, в шкафчике, обнаруживает другую собаку. Третья сидит в кухонном шкафу среди кастрюль, четвертая - в посудомойке, еще одна, в полузамороженном виде, - в холодильнике. Симпатичный щенок прячется в закутке для половых щеток, а маленькая болонка - в ящике письменного стола. Доктор Полифемо мог бы, конечно, вызвать лифтера и с его помощью выдворить непрошеных гостей из квартиры, но доктор Полифемо собачник, и сердце подсказывает ему другое решение. Он побежал в мясную лавку и купил десять килограммов вырезки, чтобы накормить своих гостей. Отныне он ежедневно берет по десять килограммов мяса. Это не может пройти незамеченным. Хозяин мясной лавки почуял что-то неладное. Пошли разговоры, пересуды, начались и клеветнические измышления. А не прячет ли доктор Полифемо в своей квартире шпионов, гоняющихся за атомными секретами? Не производит ли каких-нибудь дьявольских опытов - иначе зачем ему столько мясных полуфабрикатов? Бедняга-доктор стал терять клиентуру. Поступил донос в полицию. Начальник полиции распорядился произвести у доктора обыск. И только тут выяснилось, что доктор Полифемо претерпел все эти неприятности исключительно из-за любви к собакам.


На этой стадии рассказ представляет собой лишь "сырье". Обработать его, превратить в законченный продукт - задача писателя. Нас же интересовало одно: привести пример "бинома фантазии". Бессмыслица может и остаться бессмыслицей. Важен процесс: дети владеют им в совершенстве и получают от него истинное удовольствие - я имел возможность наблюдать это во многих школах Италии. Описанное упражнение, конечно же, дает вполне ощутимые плоды, мы потом еще поговорим об этом. Но не следует недооценивать и развлекательный момент. Особенно если учесть, как мало в наших школах смеются. Одно из самых закоренелых и трудно преоборимых представлений о педагогическом процессе заключается как раз в убеждении, что процесс этот должен протекать угрюмо. Кое-что знал на сей счет еще Джакомо Леопарди, писавший в своем "Дзибальдоне"["Zibaldone" (ит.) - "Литературная смесь". - Прим. перев.] 1 августа 1823 года: "Прекраснейшая, счастливейшая пора жизни, детство, сопряжена с тысячью мучений, с тысячью тревог и страхов, со столькими тяготами воспитания и ученья, что взрослый человек, несмотря на все свои мытарства, даже если бы мог, никогда не согласился бы вновь стать ребенком, дабы не пережить заново пережитое когда-то".

5
"Свет" и "ботинки"


Приводимая ниже история была придумана мальчиком пяти с половиной лет при участии еще трех его товарищей в подготовительной школе "Диана" города Реджо-Эмилия. "Бином фантазии", из которого она родилась, - "свет" и "ботинки" - был подсказан воспитательницей (на следующий день после того, как мы обсуждали этот метод на нашем семинаре). Вот эта история без лишних предисловий:
Жил-был однажды мальчик, который любил надевать папины ботинки. Папе надоело, что сын забирает его ботинки, и вот как-то вечером он взял и подвесил сына к люстре; в полночь сын свалился на пол, тогда папа сказал:

- Кто это, уж не вор ли?

Глянул - сын лежит на полу. И весь горит. Тогда папа крутанул его голову, но он не погас, потянул за уши, а сын все горит, нажал на кончик носа - опять горит, потянул за волосы - горит, нажал на пупок - горит. Тут папа снял с сына ботинки, и тогда он погас.
Финал, придуманный, кстати, не основным рассказчиком, а другим малышом, настолько пришелся по вкусу ребятам, что они сами себе зааплодировали: действительно, находка точно и логично замыкала круг и придавала рассказу завершенность; но было здесь и кое-что другое.

Я думаю, сам Зигмунд Фрейд, если бы он мог незримо при сем присутствовать, разволновался бы, услышав рассказ, столь легко поддающийся интерпретации в духе теории о "комплексе Эдипа", начиная с завязки, с мальчика, надевающего отцовские ботинки. Ведь "снять с отца ботинки" - значит занять его место возле матери! Борьба эта неравная, отсюда неизбежность всякого рода призраков смерти. Судите сами:

"Подвесить" близко по значению к "повесить". А где же все-таки оказался мальчик - на полу или в земле?[Per terra - по-итальянски означает и на полу, и на земле; nella terra - в земле. - Прим. перев.] Все сомнения отпадут, если правильно прочесть слова "он погас", знаменующие трагическую развязку. "Угаснуть" и "умереть" - синонимы. "Угас во цвете лет" - пишется в некрологах. Побеждает более сильный, более зрелый. Побеждает в полночь, в час духов... А перед концом - еще и пытки: "крутанул его голову", "потянул за уши", "нажал на кончик носа"...

Я не буду слишком увлекаться этим произвольным опытом из области психоанализа. На то есть специалисты: им и карты в руки. Но если "глубинное", подсознательное действительно завладело "биномом фантазии" как подмостками для своих драм, то в чем же это проявилось? В резонансе, вызванном в детском сознании словом "ботинки". Все дети любят надевать папины ботинки и мамины туфли. Чтобы быть "ими". Чтобы быть выше ростом. И просто для того, чтобы быть "другими". Игра в переодевание, помимо ее символики, всегда забавна в силу возникающего из нее гротескного эффекта. Это театр: интересно облачиться в чужой костюм, играть какую-то роль, жить не своей жизнью, перенимать чужие жесты. Жаль, что только для карнавала детям позволяют надевать отцовский пиджак или бабушкину юбку. В доме следовало бы всегда иметь корзину с вышедшей из употребления одеждой -для игры в переодевание. В детских учреждениях Реджо-Эмилии для этого имеются не только корзины, но целые костюмерные. В Риме на улице Саннио есть базар, где торгуют подержанными вещами, вышедшими из моды вечерними туалетами; именно туда мы ходили, когда дочка наша была маленькой, пополнять вышеозначенную корзину. Я уверен, что ее подруги любили наш дом, в частности, благодаря этой "костюмерной".

Почему мальчик "горит"? Наиболее очевидную причину следовало бы искать в аналогии: если мальчика "подвесили" к люстре, как электрическую лампочку, то он и ведет себя как лампочка. Но это объяснение было бы достаточным, если бы мальчик "загорелся" в тот момент, когда отец его "ввернул". Однако в этом месте рассказа ни о каком "зажигании" речи нет. Мы видим, что мальчик "зажегся" только после того, как упал на пол. Я думаю, что если воображению ребенка понадобилось некоторое время (несколько секунд), чтобы обнаружить аналогию, то произошло это потому, что аналогия выявилась не сразу с помощью "видения" (маленький рассказчик "увидел" "ввинченного" мальчика "зажженным"), а сначала прошла по оси "словесного отбора". В голове ребенка, пока шел рассказ, происходила своя самостоятельная работа вокруг слова "подвешен". Вот эта цепочка: "подвешен", "включен", "зажжен". Словесная аналогия и не произнесенная вслух рифма дали ход аналогии зрелищного образа. Короче говоря, имела место та работа по "конденсации образов", которую все тот же доктор Фрейд так хорошо описал в своем труде о творческих процессах во сне. С этой точки зрения рассказ и впрямь выступает перед нами как "сон с открытыми глазами". Такова вся атмосфера сцены, ее абсурдность, наслоение тем.

Из этой атмосферы мы выходим с помощью попыток отца "погасить" "мальчика-лампочку". Вариации на данную тему навязаны аналогией, но развиваются в разных планах: так подключается и опыт движений, необходимых для того, чтобы погасить лампочку (вывинтить ее, нажать кнопку, потянуть за шнурок и т.д.), и знание собственного тела (от головы переход к ушам, носу, пупку и т.д.). На этой стадии игра становится коллективной. Главный рассказчик сыграл лишь роль детонатора, взрыв же вовлек всех, его результат кибернетики назвали бы "амплификацией".

В поисках вариантов дети рассматривают друг друга, обнаруживают на теле соседа новые находки; жизнь подключается к рассказу, наталкивает на открытия, происходит нечто аналогичное тому, что делает рифма, когда она диктует поэту, сочиняющему стихи, содержание, как бы привносимое ею в лирическую ситуацию извне. Описанные движения тоже рифмуются, хотя и не совсем точно, причем это рифмы соседние, то есть простейшие, типичные для детского стишка.

Заключительный вариант - "папа снял с сына ботинки, и тогда он погас" - знаменует еще более решительный разрыв со сном. И это логично. Именно отцовские ботинки удерживали мальчика в "зажженном" состоянии, ведь с них все началось; стоит снять с мальчика ботинки, и свет пропадет - рассказ может на этом закончиться. Зародыш логической мысли руководил магическим орудием - "папиными ботинками" - в направлении, противоположном первоначальному.

Делая это открытие, дети вводят в вольную игру воображения математический элемент "обратимости" - пока еще как метафоры, а не как идеи. К идее они придут позже, а пока сказочный образ, видимо, создал основу для структурализации идеи.

Последнее замечание (то, что оно последнее, получилось, разумеется, случайно) касается включения в рассказ нравственных критериев. С моральной точки зрения эта история предстает как наказание за непослушание, более того, она выдержана в духе соответствующей культурной модели. Отца надлежит слушаться, он имеет право наказывать. Традиционная цензура позаботилась о том, чтобы рассказ был выдержан в рамках семейной морали. Ее вмешательство поистине дает основание сказать, что к рассказу "приложили руки и небо и земля": подсознательное с его противоречиями, опыт, память, идеология и, конечно, слово во всех его функциях. Чисто психологического или психоаналитического прочтения было бы недостаточно для того, чтобы осветить значение рассказа с различных сторон, как это попытался, хотя бы вкратце, сделать я.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка