Учебное пособие для студентов высших учебных заведений



Сторінка1/19
Дата конвертації12.04.2016
Розмір4.47 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19
Б.Р.Мандель

Политическая психология

Учебное пособие для студентов высших учебных заведений

(бакалавриат, магистратура, специалитет)

Введение

Политическая психология - наука относительно молодая. Но очевидно, что предыстория этой науки чрезвычайно богата и увлекательна. Соломон, Заратустра, Конфуций, Платон и Аристотель, Сенека, Цезарь, Макиавелли, Руссо, Гоббс, Смит, Гегель и множество других великих писали об отношениях личности и власти, свойствах человека в политике, воспитании гражданина, о том, каким надлежит быть правителю. Их идеи и мысли легли в основание не только политологии, но и нашей новой дисциплины.

Однако заметим, что все перечисленные мыслители работали в иных теоретических рамках, которые принципиально не нуждались в специальном психологическом подходе к политике. Конечно, и психологии как науки в современном смысле слова тоже не было во времена Руссо или Гоббса -только во второй половине XIX в. стали появляться концепции, которые можно было бы назвать непосредственными предшественницами современных политико-психологических работ.

Историки и философы, социологи и политологи обратили внимание на то, что в политике как таковой появилось совершенно новое явление: помимо вождей, королей, президентов и прочих представителей политической элиты заметное место стали играть массы, электорат, «великое молчаливое большинство». Одним из первых обратил внимание на это французский исследователь Г.Лебон, автор книг «Психология народов и масс», «Психология толпы» и «Психология социализма». В этот же период были изданы «Преступная толпа» С.Сигеле, «Социальная логика» Г.Тарда и ряд других работ, в том числе и книга «Герои и толпа» русского социолога Н.К. Михайловского. Появление на политической авансцене массы как нового субъекта было связано, прежде всего, с развитием промышленности, ростом городов и сопровождалось серьезными социальными и политическими потрясениями, революциями, забастовками. Резко негативная оценка первых проявлений массовой политической активности может свидетельствовать о том, как были напуганы современники этих событий. И Лебон, и Михайловский увидели в массе угрозу индивидуальности, силу, нивелирующую личность. Классифицировав несколько видов людской массы, они в первую очередь исследовали толпу как наиболее спонтанное проявление неорганизованной активности. Выявленные ими психологические характеристики: агрессивность, истеричность, безответственность, анархичность - между прочим, вполне справедливы и сегодня. Однако если в работах конца XIX - начала XX вв. была отмечена лишь негативная сторона массового поведения, его опасные последствия, то в дальнейшем исследователи стали уделять внимание позитивным аспектам массовых форм политического участия в развитии демократии - современная политическая психология обращает внимание на массовые движениям (от движения за права женщин до экологических движений).

Другой темой, вызывавшей интерес у ранних политических психологов, была психология народов и рас, национальный и этнический характер. Опираясь на идеи антропологической школы Ф.Боаса и Б.Малиновского, психологи пытались соединить знания о личности и более широких социальных и культурных феноменов, в частности, политики. При этом сама культура трактовалась как спроецированная крупным планом на экран психология индивида, имеющая гигантское измерение и длительно существующая. Таким экраном, на который отбрасывается «тень», «слепок» психологии индивида, является, прежде всего, национальный характер.

Еще одним источником формирования современной западной политической психологии стали идеи психоанализа. Г.Лассвелл справедливо утверждает в своей знаменитой книге «Психопатология и политика», что политология без биографии подобна таксидермии - науке о набивании чучел. Действительно, описание политического процесса без создания психологического портрета его творцов - скучно, да и неверно. Жанр политического портрета использовали разные авторы. Например, в начале XX в. в России большой популярностью пользовалась книга психиатра П.И. Ковалевского «Психиатрические эскизы из истории», где представлена галерея портретов политических деятелей - от царя Давида до Петра I, от Суворова до пророка Мохаммеда, от Жанны д'Арк до Наполеона. Однако именно психоаналитическое движение придало политическому портрету широкую известность. Одно из первых исследований, принадлежащих 3.Фрейду и У.Буллиту, сделало объектом американского президента Вудро Вильсона. Большой вклад в создание таких портретов внес последователь Фрейда, чикагский политический психолог Г.Лассвелл. В качестве материала для анализа личностей американских политиков он использовал их медицинские карты, при этом он исходил не из того, что политики, как все люди, могут иметь те или иные отклонения, которые и представляют интерес и для биографа, нет, Лассвелл искал, прежде всего, скрытые бессознательные мотивы поступков политических деятелей и находил их в особенностях детского развития, в тех конфликтах, которые стали причиной психологических травм будущего политика. Власть же, согласно Лассвеллу и его предшественнику А. Адлеру, является средством, которое компенсирует эти травмы, что и объясняет ее притягательность.



Таким образом, полагаем, что исследование политики и политических деятелей, массы людей – участников политических действий, политических движений во всех их проявлениях – с точки зрения психологии как науки не только небезинтересно и важно, но и, видимо, необходимо именно с точки зрения развития науки вообще и человеческого знания в частности.

Глава I Истоки политической психологии как науки

Политическая психология, несмотря на несомненную научную молодость, имеет и далекие корни, и богатую событиями, людьми и идеями историю. Задолго до начала оформления ее в качестве самостоятельной науки политические и психологические идеи и проблемы занимали умы мыслителей, ученых, политических деятелей, причем, может статься, даже в большей мере, чем сегодня. Можно говорить о своеобразном парадоксе: по мере развития промышленности, техники и технологий внимание к человеческому фактору уменьшалось. До этого, когда большая часть человеческой жизни людей была связана общением не с продуктами деятельности, а непосредственно друг с другом, роль человека и человеческих отношений в жизни и, что главное для нас, в политике была значительно больше.

Вопрос вопросов, вечный, трудный, интригующий: власть, Власть над своими собратьями! Интриги и заговоры, убийства и перевороты, подлоги и клевета  — все это сопровождает историю человечества, начиная с далеких времен родоплеменного строя. Полагаем, что накал страстей со сменой эпох и цивилизаций и не снижался. Действительно, Человек и Власть — вот тот круг вопросов, который образует предысторию политической психологии.

В далекие времена то, что мы сейчас называем политической психологией, было просто реальной повседневной практикой политической элиты. Кстати, многое из тех времен перекочевало и в современную жизнь, минуя сферу науки. Дворцовые тайны и интриги присущи ныне не только «дворам»… Например, история политических убийств, совершенных в результате неприязненных личных отношений и имевших под собой значительную психологическую основу во всем мире, продолжается. Политическое убийство Цезаря и устранение С.М. Кирова, Дж.Ф. Кеннеди и Мартина Лютера Кинга — события одного плана. Заговор Катилины в Древнем Риме и кружок декабристов в России — тем более. Сегодня в политике трудно найти какое-то событие, которому было бы невозможно найти аналог из прошлого и в котором не просчитывались бы психологические слагаемые.

Древняя Греция, родина цивилизаций, наук и искусств – здесь важна и практика! Именно в Древней Греции, когда политиков, в сегодняшнем смысле, заменяли ораторы (ораторское искусство было обязательным и решающим компонентом деятельности политика), один из великих мастеров красноречия - Демосфен (384 г. до н. э.  — 322 г. до н. э.) стал, быть может, первым исследователем механизмов политического воздействия на массы: на их разум и эмоции. Демосфен, как известно, сам вошел в политику через практику. Известно, что он был косноязычен от рождения, и чтобы научиться ораторскому искусству, часами тренировался, набив рот камушками, у берега моря, стремясь перекричать шум морского прибоя. Так он сформировал себе просто громоподобный голос и, используя время тренировок и для размышлений, открыл некоторые особенности разных массовых аудиторий, перед которыми приходилось выступать. Демосфен уже различал два типа масс. С одной стороны, это были массы, «податливые эмоциям». С ними, считал оратор, необходимо использовать механизмы психологического заражения для того, чтобы вызвать эффект подражания выступающему перед ними политику, ибо такие массы, как правило, некритически воспринимают то, что говорит оратор. В качестве примера таких податливых масс Демосфен приводил восточные, говоря сегодняшним языком, тоталитарные народы, привыкшие к благоговению перед харизматическими вождями.

С другой стороны, — массы, «податливые разуму». С ними, считал Демосфен, политику необходимо принципиально по-другому строить общение. В частности, политик обязан использовать в общении с ними механизмы логической аргументации для того, чтобы пробудить присущую им способность к самостоятельному размышлению и направить его в нужном оратору (то есть, политику) направлении. Например, утверждал согласно своему опыту Демосфен, афиняне привыкли думать и судить самостоятельно, и потому с ними обращения к чувствам бесперспективны. Это, говоря нашим языком, демократические народы, с которыми политик обязан общаться рационально, учитывая их способность к самостоятельному принятию логичных решений.

Из политической практики Древней Греции в рассмотрении политико-психологической природы человека в целом, можно выделить две традиции: с одной стороны, выделяется традиция «демократическая», предполагавшая равенство возможностей главных политических участников, то есть реальных субъектов политического процесса. Однако существовала и традиция аристократическая (элитарная), открыто подчеркивавшая превосходство тех или иных определенных типов людей и их роли в политическом процессе.

Т
Платон
ак, аристократическая политическая традиция достаточно откровенно была выражена уже во взглядах школы Платона1. Этот греческий мыслитель считал, в частности, что идеальный тип властителя — это «философ на троне». Согласно его взглядам, получалось, что далеко не все, а лишь некоторые люди могут быть подлинными правителями. Другие же (но тоже далеко не все), могут быть, скажем, воинами. Большинство же населения вообще не способно к политической жизни. Платоном была «выстроена» сословно-иерархическая республика, в которой высший, собственно политический, то есть рационально-логический, интеллектуальный элемент души (сознания) преобладал только у представителей правящих классов2.

Аристотель3 одним из первых попытался подойти к анализу проблемы власти и подчинения — на примере понимания природы массовых беспорядков и мятежей, направленных на свержение властей. Он связывал настроения лиц, поднимающих восстание (т. е. их психологическое состояние) с политическими смутами и междоусобными войнами. Анализируя массовые выступления против властей, он писал, что нужно знать настроение лиц, поднимающих восстание, цель, к которой они при этом стремятся и чем собственно начинаются политические смуты и междоусобные распри4. Таким образом, для понимания реальной политики уже во времена Аристотеля требовалось анализировать изменения в массовой психологии, в частности, динамику перехода от послушного состояния — к бунтарскому. Аристотель привнес многое в развитие политической психологии. Только сейчас, возвращаясь к нему на основе политических реалий современной жизни, мы задумываемся над политико-психологическим содержанием описанных им основных форм правления: тирании, аристократии, олигархии, охлократии и демократии. У российской-то демократии действительно сложный путь — почти по Аристотелю…

Если древнегреческие мыслители только эпизодически фиксировали те или иные политико-психологические феномены, то в Древнем Риме наметились развернутые исследования - Плутарха и Светония - в области политической психологии лидеров и самого феномена лидерства. По сути, это было уже началом того, что при дальнейшем развитии политический психологии, уже в XX веке стало называться методом психобиографий. Плутарх5 в жизнеописании Юлия Цезаря пишет: «Цезарь же, едва возвратившись из провинции, стал готовиться к соисканию консульской должности. Он видел, что Красс и Помпей снова не ладят друг с другом, и не хотел просьбами, обращенными к одному, сделать себя врагом другого, а вместе с тем не надеялся на успех без поддержки обоих. Тогда он занялся их примирением, постоянно внушая им, что, вредя друг другу, они лишь усиливают Цицеронов, Катуллов и Катонов, влияние которых обратится в ничто, если они, Красс и Помпей, соединившись в дружеский союз (отсюда затем в истории науки возникает понятие «дружеский союз» как своеобразное противопоставление «союзу недружескому», то есть, говоря политически, «фракции»), будут править совместными силами и по единому плану»6. Плутарх представляет конкретную политико-психологическую модель поведения Цезаря, его мотивацию и демонстрирует политическую стратегию, блистательную благодаря тому, что учитывал обозначенные выше психологические моменты.

Цицерон7 в своих трактатах по ораторскому искусству специально советовал «политическим ораторам» особенно тщательно учитывать психологические моменты. В частности, он писал в качестве наставления ораторам, желающим выиграть дело в суде (адвокатам): «Желательно, чтобы судьи сами подходили к делу с тем душевным настроением, на которое рассчитывает оратор. Если такого настроения не будет, то надо прощупывать настроение судей и обратить все силы ума и мысли на то, чтобы как можно тоньше разнюхать, что они чувствуют, что думают, чего ждут, чего хотят и к чему их легче будет склонить»8. Большая часть речи оратора, согласно Цицерону, должна быть направлена на то, чтобы изменить настроение слушающих и всеми способами их увлечь за собой. Речь оратора-политика, считал он, должна быть особенно напряженной и страстной. Причем политическая речь, которой такой оратор стремится возбудить других, по природе своей может и должна возбуждать его самого даже больше, чем любого из слушателей9

Первым в истории полноправным политологом и политическим психологом можно назвать Никколо Макиавелли10. Трактат «Государь» - один из самых замечательных образцов психологического анализа проблем политического лидерства, книга, до сих пор являющаяся руководством по политическому искусству управления людьми. Кроме того, в ней описаны и раскрыты закулисные психологические механизмы политического поведения монарха (тирана), использование которых, по мнению автора, не только оправдано, но часто необходимо, особенно в кризисные времена. Относительно людской натуры Макиавелли был невысокого мнения: «О людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива»11. Люди, считал Н. Макиавелли, по природе своей иррациональны и эгоистичны, и потому для достижения целей их, то есть, общественного, благополучия не может быть и речи о выборе средств: цель оправдывает любые средства. Макиавелли был верным сыном своей эпохи и достойным учеником отцов-иезуитов. «Цель оправдывает средства»   - известный девиз основателя ордена иезуитов И. Лойолы стал главным для политиков, и, к несчастью, не только той далекой эпохи. Н. Макиавелли развил этот принцип: «Из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса — волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков»12. Однако, при всем цинизме своих наставлений, Н. Макиавелли не забывал и о простых людях — подданных правителя: «Государь должен следить за тем, чтобы не совершить ничего, что могло бы вызвать ненависть или презрение подданных. Если в этом он преуспеет, то свое дело он сделал, и прочие его пороки не представят для него никакой опасности». Кроме общих вопросов, связанных с человеческой природой, психологией и, соответственно, с политическим поведением определенных типов людей, Н.Макиавелли касался и более сложных вопросов массовой психологии в политике, рассматривая острые социальные схватки в кризисном обществе. Более сложными эти вопросы надо признать хотя бы потому, что во времена автора трактата, еще не было масс в современном смысле слова. Плотность расселения была такова, что любая масса редко превосходила несколько десятков, максимум, сотен человек. Тем не менее, Макиавелли писал: «Глубокая и вполне естественная вражда, ...порожденная стремлением одних властвовать и нежеланием других подчиняться, есть основная причина всех неурядиц, происходивших в государстве». И объяснял: «Ибо в этом различии умонастроений находят себе пищу все другие обстоятельства, вызывающие смуты в республиках»13. Он противопоставлял кризисное общество (в котором одни стремятся властвовать, а другие не желают подчиняться — прямо ленинские признаки революционной ситуации, когда верхи не могут (хотя стремятся), а низы не хотят) — обществу стабильному, в котором одни властвуют, а другие подчиняются, и искал корни различий в разных психологических состояниях значительных масс людей, образующих общество. По его мнению, сам исторический процесс, включая смену форм государственности, обычно и происходит под влиянием непреложных жизненных обстоятельств, под воздействием непреложного хода вещей, в котором, прежде всего, и проявляются действия людей, в частности, охваченных определенными настроениями. Отделив реальную политику от морали и религии, один из родоначальников всех политических наук первым начал исследовать собственно политические процессы и, естественно, не смог обойти то, что мы назовем позднее политической психологией. «Государь» Н.Макиавелли не просто актуален  — он является настольной книгой для целого ряда политиков, хотя по своей сути был и остается руководством по конкретному политико-психологическому порабощению людей.

Эпоха Просвещения, расцвет наук и искусств! Психологическая природа человека в центре внимания ученых. Иными словами, говоря современным языком, государство, соответствуя природе управляемых граждан, не имеет права отрываться от их психологии. Т.Гоббс14 считал, что человек — животное с животными страстями и страхами: «Основная страсть человека — стремление к власти ради достижения основных удовольствий»15. Главный конфликт человеческой природы, по Т.Гоббсу - конфликт между естественным для человека стремлением к тщеславию и его же природным страхом.

Согласно взглядам философа-гуманиста Дж. Локка16, напротив, человек по природе своей есть существо свободное, независимое и разумное. Именно поэтому любой человек, в принципе, «равен великим и неподвластен никому»17, так как подчиняется «только законам природы и в состоянии построить справедливое общество»18. Справедливое общество, согласно Дж. Локку, можно построить на основе некоего особого «общественного договора», заключаемого между представителями разных человеческих общностей. Общественный договор, по Локку, и есть своего рода отражение разумного ответа человечества не необходимость.

Вообще, теория общественного договора, пользовавшаяся популярностью в то время, так и не нашла подтверждения в реальной жизни. Фактически, только в XX веке она обогатилась реальным практическим политическим подтверждением — в частности, такого рода подтверждением можно считать «Пакт Монклоа», заключенный в Испании, в знаменитом дворце Монклоа, между представителями разных политических сил после смерти каудильо Франко19, Этот пакт определил нормы социально-политической жизни и перспективы развития общества в кризисной ситуации смены политического режима и действует до сих пор. Такой пример служит иллюстрацией именно прогностической роли политической психологии.

Еще более оптимистичный взгляд на природу человека был присущ такому титану эпохи Просвещения, как Ж.-Ж. Руссо20. Он считал, что практически все люди, в большей или меньшей степени, обладают внутренним принципом справедливости и добродетели. И это такое же психологическое качество, как совесть, которая является «основным божественным инстинктом человека»21. Как отмечал Руссо, «люди рождаются свободными, но везде в цепях»22. То есть, развивал он эту мысль, люди рождаются в цепях коррумпированного общества, но по самой своей природе стремятся к свободе. «Как только человек становится социальным и (следовательно) рабом, он превращается в слабое, робкое и раболепное существо», хотя «в потенциале естественного человека имелись общественные добродетели»23.

Ш.Л.Монтескье24, анализируя развитие политических институтов и процессов в смутные времена, пришел к пониманию важнейшей роли массовой психологии и ее влияния на политические процессы. В отличие от большинства своих предшественников, он попытался уже не только дать описание различных явлений массовой политико-психологической природы, но и указывал на наличие за ними тех или иных достаточно конкретных психологических причин. К примеру, с исторической точки зрения, интересно такое его описание поведения людей в толпе:

«В трудные времена всегда возникают брожения, которыми никто не предводительствует, и когда насильственная верховная власть бывает сметена, ни у кого уже не оказывается достаточно авторитета, чтобы восстановить ее; ... само сознание безнаказанности толпы укрепляет и увеличивает беспорядок. ...Когда был свергнут с престола турецкий император Осман, никто из участников этого мятежа и не думал свергать его..., но чей-то навсегда оставшийся неизвестным голос раздался из толпы, имя Мустафы было произнесено, и Мустафа вдруг стал императором»25. Монтескье, имя которого, вообще-то не связывается с политической психологией, сумел предвидеть те особенности и конкретные политико-психологические характеристики массового поведения (в частности, поведения толпы), которые стали явственными гораздо позднее — совсем в другую историческую эпоху.

Эпоха Просвещения обратила внимание на необходимость принятия не только общих, но и вполне конкретных психологических факторов в политических процессах. Кроме того, породила сам жанр исследований, наблюдений и размышлений такого типа и их философско-методологического осмысления. По сути, именно в эту эпоху были заложены основы почти всех конкретных направлений политической психологии.

Начиная с периода французской буржуазной революции26, в силу ее гигантских масштабов и огромного количества вовлеченных в нее людей - участников политических действий, политическая психология уже просто не могла ускользать от специального внимания исследователей и быть лишь отдельным аспектом неких более общих описаний. Именно в этот период она и начинает становиться самостоятельной наукой, хотя пока еще не обладающей соответствующим статусом. Но именно от этого времени ведут отсчет реальной истории нашей науки, несмотря на то, что формализация ее статуса произошла только во второй половине XX века.

Французская революция и последовавшие за ней события (в частности, промышленная революция в ряде европейских стран) привлекли внимание к двум огромным пластам политико-психологических проблем. С одной стороны, буквально-таки вырвавшаяся наружу психология масс (что особенно заинтересовало наблюдателей), с другой стороны, предметом не меньшего интереса стала психология политических режимов.

Многие исследователи обращались к вопросам массовой психологии, однако, с профессиональной, психологической точки зрения, феномен массы и, в частности, поведение толпы были изучены лишь в конце XIX века. Это и понятно: требовалось время для научного осмысления опыта гигантских исторических потрясений. Эти исследования были связаны с тремя именами -Г.Тарда, Ш.Сигеле и Г.Лебона.

Г.Тард27 изучал толпу как нечто одушевленное (звериное) и приписывал ей такие особенные черты, как «чрезмерная нетерпимость, ...ощущение своего всемогущества и взаимовозбудимость» людей, находящихся в толпе. Он различал два основных встречающихся в политике типа толпы: а) толпа внимательная и ожидающая, и б) толпа действующая и выражающая определенные требования28. Несколько преувеличивая, в соответствии с популярными тогда психологическими теориями, роль «массовых инстинктов», Г. Тард как бы демонизировал толпу и, прежде всего, через эти ее «зверино-демонические» свойства, определяющие массовое поведение, пытался понять роль психологии в политике вообще29. Говоря современным языком, это была откровенно редукционистская30 позиция сведения сложного к слишком простому. Вот почему имя Г.Тарда хотя и упоминается обычно среди имен отцов-основателей политической психологии, но упоминание его работ и изложение взглядов и позиций становятся с течением времени все короче…

Похожая судьба ждала научные исследования Ш.Сигеле31. Его имя известно практически всем социальным и политическим психологам, но конкретные его работы фактически неизвестны никому. Между тем, он отличался крайне оригинальными взглядами. Так, среди прочего, Сигеле считал, что интеллектуальная вульгарность и нравственная посредственность массы могут трансформироваться в мысли и чувства. Он утверждал, что в толпе все политико-психологические процессы подчинены в первую очередь влиянию количества людей, которое будоражит страсти и заставляет индивида подражать своему соседу. Если оратор попытается успокоить толпу, результат будет противоположным — те, кто удалены, не услышат слов, они увидят только жесты, а крик, жест, действие не могут быть интерпретированы правильно. Следовательно, делал вывод III. Сигеле, рационально и целенаправленно контролировать поведение толпы невозможно. В политике, говорил он, с ней [толпой] приходится просто мириться32.

Обратим внимание на то, как много открытий в поведении толпы было сделано полузабытыми Г.Тардом и Ш.Сигеле. И значительно раньше, чем более известный ныне Г.Лебон33. Он считал, что «с психологической точки зрения толпа формирует единый организм, который оказывается под влиянием закона ментального единства толпы; чувства и мысли составляющих толпу людей ориентированы в одном и том же направлении»34. Г.Лебон выделил отличительные признаки личности, включенной в толпу. Основной вывод Г.Лебона: «Таким образом, как составная часть толпы, человек опускается на несколько ступеней вниз по шкале цивилизации»35. Наиболее очевидно, считал Г. Лебон, это проявляется в политике, особенно в той политике, которая требует коллективных действий, то есть предпочитает не отдельную личность, а массового человека — человека в толпе. В качестве примера Лебон обрушивался на демократию и, особенно, на социализм как на политический строй и течение политической мысли36. Своими трудами Лебон заслужил совершенно особое место в истории политической психологии, фактически, он стал основоположником особенного и самостоятельного жанра: политико-психологического анализа политических режимов и течений политической мысли. К сожалению, этот жанр в дальнейшем оказался почти заброшен.

Лебон не любил социализм. Не любил и толпу, политическими услугами которой предпочитали пользоваться социалисты. Он откровенно стоял на позициях той элиты, которую мечтали свергнуть социалисты. Однако это вовсе не мешало ему быть прозорливым и достаточно объективным (особенно это ясно теперь, после краха социалистического эксперимента в мировом масштабе) исследователем. Лебон писал жестко: «Ненависть и зависть в низших слоях, безучастие, крайний эгоизм и исключительный культ богатства в правящих слоях, пессимизм мыслителей — таковы современные настроения. Общество должно быть очень твердым, чтобы противостоять таким причинам разрушения»37 (которое, естественно, готовят социалисты). Лебон точно знал, как это происходит с политико-психологической точки зрения: «Мы знаем, каково было в момент французской революции состояние умов...: трогательный гуманитаризм, который, начав идиллией и речами философов, кончил гильотиной. Это самое настроение, с виду столь безобидное, в действительности столь опасное, вскоре привело к расслаблению правящих классов. ...Народу оставалось лишь следовать по указанному ему социалистами пути»38. Согласно Лебону, такая иррациональная заразительность социалистических идей, представляющих собой скорее умственное настроение, чем ясную и логичную теорию, может увлечь массы на восстание против прежнего строя, однако не способна удержать их своей конструктивно-созидательной силой. Отсюда следует базовый парадокс социализма, который не миновал в свое время и СССР. Восстание толпы — это, во многом, именно взрыв эмоций и настроений, носящих недолговечный характер. Лебон был прав. Активный участник февральской революции 1917 г. в Петрограде С.Д. Мстиславский39 описывал: «Создавшееся на заседании Совета настроение не рассеялось и тогда, когда депутаты, окончательно утвердив резолюцию, толпою влились в заполнившую Екатерининский зал ожидавшую массу. В этот вечер Таврический дворец был переполнен в той же мере, как и в первый день восстания. Тем резче бросалось в глаза огромное различие настроений тогда и теперь»40.

Такие порывы, которые приводят к восстаниям толпы, иссякают по мере осуществления деструктивных действий, и тогда верх начинает брать консервативно-охранительная сущность массовой психологии. Любой разрушительный, ниспровергающий порыв рано или поздно оборачивается тягой к реставрации хотя бы части того, что было недавно разрушено. Правоту Лебона подтвердил Л.Д.Троцкий41. В 1926 г. он писал: «Было бы неправильным игнорировать тот факт, что пролетариат сейчас гораздо менее восприимчив к революционным перспективам и широким обобщениям, чем во время октябрьского переворота и в первые годы после него. Революционная партия не может пассивно равняться ко всякой смене массовых настроений. Но она не может также и игнорировать перемену, поскольку эта последняя вызвана причинами глубокого исторического порядка»42.

Анализируя политико-психологическую природу социализма, Г.Лебон объяснял его эмоциональную заразительность тем, что социализм представляет собой особую разновидность вероучения, а любое вероучение имеет своих идолов и апостолов  — Г. Лебон рисует обобщенные политико-психологические портреты социалистических вождей. Из таких вождей, в случае прихода социалистов к власти, образуются новые правящие касты, прикрывающиеся понятием демократии. Г.Лебон достаточно жестко анализирует природу и следствия демократии. «На самом же деле демократический режим создает социальные неравенства в большей степени, чем какой либо другой... Демократические учреждения особенно выгодны для избранников всякого рода, и вот почему эти последние должны защищать эти учреждения, предпочитая их всякому другому режиму. ... Демократия создает касты точно так же, как и аристократия. Единственная разница состоит в том, что в демократии эти касты не представляются замкнутыми. Каждый может туда войти или думать, что он может войти, ...демократические учреждения благоприятны лишь для групп избранников, которым остается лишь поздравить себя с тем, что эти учреждения с такою легкостью все забирают в свои руки»43. Так описывает Г. Лебон естественную мотивацию политического поведения, или, если говорить современным языком, депутатов всех уровней.

Г.Лебон в свое время представил первый и практически единственный опыт политико-психологического анализа таких феноменов, как политический режим, способ организации политической жизни, и даже избирательное право. «Грустный пример показывает, какая судьба ожидает демократию у народов безвольных, безнравственных и неэнергичных. Самоуправство, нетерпимость, презрение к законности, невежество в практических вопросах, закоренелый вкус к грабежу тогда быстро развиваются. Затем вскоре наступает и анархия, за которой неизбежно следует диктатура»44.

На развитие политической психологии значительное влияние оказала психоаналитическая теория 3.Фрейда45 и его учеников, соратников и последователей. Согласно их взглядам на поведение человека, большинство действий людей являются результатами борьбы бессознательных инстинктивных мотивов (Эрос и Танатос) и конфликтов между Эго (Я), Супер-Эго (Сверх-Я) и Ид (Оно) — базовыми компонентами структуры личности человека (по 3.Фрейду). 3.Фрейд подошел к проблеме политического поведения личности и группы с точки зрения психоанализа. Он рассматривал феномен массы в социальной и политической жизни как состояние регресса к примитивной душевной деятельности, когда в человеке внезапно просыпаются определенные психологические характеристики, свойственные когда-то древним людям первобытной орды. Человек в толпе оказывается как бы в состояниии гипноза, а именно в гипнозе из глубин его психики вылезает то первобытное Ид (Оно), уже не сдерживаемое сознательным контролем Супер-Эго и не остановимое хрупким, балансирующим между ними Эго. В подобных случаях и происходит исчезновение сознательной обособленной личности, развивается переориентация мыслей и чувств в чужое, но одинаковое с другими людьми направление, возникает преобладание аффективности и других проявлений бессознательной душевной сферы, что, в итоге, и формирует сильнейшую склонность к немедленному выполнению внезапных намерений. Во всех типах масс, согласно Фрейду, в качестве главного связующего звена выступает коллективное либидо, имеющее в качестве своей опоры либидо индивидуальное, в основе которого лежит не что иное, как сексуальная энергия человека. В качестве примера Фрейд рассматривал две искусственные высокоорганизованные массы: церковь и армию. В каждой из этих структур отчетливо проявляется фактор либидо: любовь к Христу в первом случае, и любовь к своему военачальнику — во втором. «В искусственных массах каждый человек либидинозно связан, с одной стороны, с вождем..., а с другой стороны — с другими массовыми индивидами»46, которые «сделали своим идеальным Я один и тот же субъект и вследствие этого, в своем Я между собой идентифицировавшихся»47. 3. Фрейд писал: «Если порывается связь с вождем, порываются и взаимные связи между массовыми индивидами, масса рассыпается»48. Таким образом, в результате, общая идеализация лидера приводит к одинаковой самоидентификации членов массы и аналогичной идентификации себя с другими индивидами. «Вождь массы — ее праотец, к которому все преисполнены страхом. Масса хочет, чтобы ею управляла неограниченная власть, страстно ищет авторитета. ...Вождь — гипнотизер: применяя свои методы, он будит у субъекта часть его архаического наследия, которое проявлялось и по отношению к родителям — отношение человека первобытной орды — к праотцу»49. Рассматривая психологическую природу человека, Фрейд указывал на то, что цели индивида и общества никогда не совпадают. Целью Эроса (одного из базовых начал в человеке, благодаря которому, по Фрейду, и развивается цивилизация) является «соединение единичных человеческих индивидов, а потом семьи, расы, народы, нации … в одно великое единство, единство человечества, в котором либидинальные отношения объединяют людей»50. Однако в человеке, по Фрейду, есть и другое начало — Танатос (по имени греческого бога смерти). Это значит, что природная агрессивность, деструктивность и враждебность индивидов противостоят возникновению цивилизации, влекут за собой ее дезинтеграцию, так как инстинктивные страсти сильнее рациональных интересов. «Человеческие агрессивные инстинкты — производные основного смертельного инстинкта»51. С Танатосом, в меру своих сил, во внутренней структуре психики борется Эрос. Для прогресса цивилизации требуется, чтобы общество контролировало, а если это необходимо, то и репрессировало агрессивные инстинкты человека, интернализируя их в форме Супер-эго и направляя их на Эго. Это, естественно, вызывает некоторую деструкцию в психике человека. Деструктивность человека как по отношению к другим, так и по отношению к себе проявляется через садизм и мазохизм, так как и то и другое, в конечном счете,  лишь альтернативные проявления одной и той же, деструктивной мотивационной структуры. Интернализация внешних запретов ведет к появлению неврозов (подавленные либидозные инстинкты) и чувства вины (подавленные агрессивные инстинкты). Это плата человечества за цивилизацию. И она определяется часто через политику. Поэтому Фрейд в свое время и отказал А.Эйнштейну в просьбе подписать обращение ученых, протестующее против начинавшейся Второй мировой войны — потому, что был уверен: Танатос — в природе человека. Он ведет людей к войнам, и бороться против этого, к сожалению, бессмысленно. Фрейд внес еще один крупный вклад в политическую психологию: он основал новый жанр — психобиографию, взяв в качестве примера жизнь президента США Вудро Вильсона (1856-1924), которую подверг детальному психоаналитическому исследованию. Фрейд не скрывал своей антипатии к этому президенту, считая, что претензия В. Вильсона освободить мир от зла обернулась лишь еще одним подтверждением той опасности, которую может принести людям фанатик. Исследование подняло проблему политико-психологического инфантилизма и разрушительного воздействия как на самого его носителя, так и на общество в целом, а также показало новые возможности политической психологии. Психоанализ заложил основы и для жанра психоистории — направления, стремящегося использовать психоаналитические модели для описания динамики исторических процессов. Психоисторические исследования, в основном, фокусируются на отдельных индивидах и принимают форму биографий, однако иногда это нечто более широкое — это, по существу биографии эпохи. С одной стороны, психоанализ оказался вполне совместимым с реальной историей, так как их общей задачей является поиск уникального в каждом явлении. С другой стороны, они оказались парадоксально несовместимыми, ибо психоанализ сам по себе содержит компонент, который может частично исказить выводы историка, а самоцелью истории является лишь описание прошедших событий. Тем не менее, и психоистория, и психобиография вполне прижились в западной политической психологии. Следует иметь в виду, что, несмотря на безусловно позитивные попытки учесть роль человеческого фактора, ортодоксальное психоаналитическое толкование истории может приводить и часто приводит к определенному искажению прошедшей реальности, к ее схематизации и откровенному стереотипизированию. Во всех таких случаях результат оказывается одинаковым, хотя и выступает в двух разновидностях: либо это сведение всех мотивов политического поведения субъекта к одной единственной причине и модели (типа Эдипова комплекса) — тогда это будет явный редукционизм внутри психоисторической модели, либо это превращение всей истории в психоисторию. Такой редукционизм свойственен некоторым исследованиям с уже упоминавшимися выводами типа: Наполеон проиграл битву при Ватерлоо из-за насморка, резня гугенотов в Варфоломеевскую ночь произошла вследствие приступа желудочных колик у короля Карла” и т. п.

У Фрейда было много учеников и последователей. В том числе, и тех, кто непосредственно занимался реальной политикой. Один из них - А.Адлер52, даже состоял министром труда в социал-демократическом правительстве Австрии. Он считал, что в политику люди идут для гиперкомпенсации своих «комплексов»: комплекс неполноценности, который обеспечивал человеку энергетику, необходимую для воздействия на окружающих, комплекс различий с другими людьми, ощущение которых как бы само выдвигало человека на политические роли. Кстати, подобный психоаналитический подход А. Адлера практически не помог его личной политической карьере.

Учеников и сторонников у Фрейда всегда было много — велико и число работ, продолжающих и развивающих его идеи, в том числе, и в политико-психологической сфере. Однако наиболее важным для развития теперь уже современной политической психологии стало имя Г.Д.Лассуэлла53. Как и очень многие, он тоже был увлечен популярным в начале XX века учением З.Фрейда. Знал работы А.Адлера, однако только он первым попытался напрямую, со свойственным американцам рационализмом, соединить психоанализ (точнее, психопатологию как направление психологических исследований) и прикладную политологию. Основная гипотеза новой теории состояла в следующем: политик стремится к власти как к средству компенсации депривации54. Он неосознанно предполагает, что «власть лучше, чем какая-либо альтернативная ценность, сможет преодолеть заниженную самооценку»55. То есть, согласно ранним взглядам Лассвелла, именно низкая самооценка чаще всего приводит к своеобразным защитным реакциям индивида, активно проявляющимся в потребности во власти и, шире, в потребности доминировании над другими людьми.

Индивид, избирающий политику в качестве символа реализации своих потребностей, тем самым, обычно пытается скорректировать свои внутренние расстройства такими совершенно неадекватными способами. Политические символы избираются в качестве объекта переноса аффекта не по каким-либо рациональным причинам, а часто просто вследствие их широкого распространения и неопределенной референтности.

Согласно Лассвеллу, именно политика оказывается наиболее легким и эффективным объектом-заместителем для людей, страдающих подобными внутренними проблемами. Соответственно, именно такие люди, в основном, и составляют своеобразный «политический тип» человечества. В полном соответствии со сказанным, политическим типом Лассвелл называл такой «тип развития, при котором властные возможности в каждой ситуации кажутся предпочтительнее всех остальных»56. Резюмируя, он заключал, что, конечно, «все люди рождаются политиками, но большинство перерастает этот период»57. Обостренное стремление человека к власти, по Ласссвеллу, — это своеобразное затянувшееся детство.

Суть теории политического типа Г.Д. Лассвелла выражается следующей формулой:

p f d f r = P,

где p — личные мотивы;

— перенос на общественный объект;

r — рационализация через общественный интерес;

P — политический человек;

f — процесс трансформации.

Из приведенной формулы следует вывод: политический человек, как и все другие люди, обладает p (личными мотивами) и d(способностью направить эти мотивы на общественный объект), но отличительным качеством homo politicus является именно г — рационализация собственных политических мотивов через общественный интерес.

Значительная часть работ Лассвелла была посвящена проблемам массовой психологии в политике. Он писал: «Политические движения жизнеспособны благодаря переносу личных аффектов на общество... в них происходит реактивизация специфических примитивных мотивов, которые были заложены в человеке ранее»58. Исследуя поведение людей в смутные времена, Лассвелл пришел к своеобразному выводу: именно в эти времена в людях обостряется регрессивная тенденция, пробуждаются примитивный садизм и страсти, т.е. проявляются иррациональные основы и общества, и человека. Впоследствии эти и прочие идеи Лассуэлла были активно развиты его учениками и сторонниками. Как уже говорилось, на этой сложной, эклектичной основе и развивалась западная политическая психология. Г.Д.Лассуэлл был первым исследователем, целиком посвятившим себя именно проблемам политической психологии — как бы она в его время еще не называлась.

Следует запомнить: Демосфен, Платон, Аристотель, Плутарх, Светоний, Цицерон, Макиавелли, «Государь», Т.Гоббс, Дж.Локк, Ж.-Ж. Руссо, Ш.Л.Монтескье, Г.Тард, Ш.Сигеле, Г.Лебон, З.Фрейд, Эрос, Танатос, Эго (Я), Супер-Эго (Сверх-Я), Ид (Оно), А.Адлер, психобиография, психоистория, депривация, homo politicus, Г.Д.Лассвелл, p f d f r = P, политические символы, гиперкомпенсация, комплексы.
Вопросы и задания по Главе I


  1. Что представляла собой политическая психология в древности?

  2. Расскажите о роли и положении политической психологии в Древней Греции и Древнем Риме.

  3. Подготовьте сообщения о Демосфене, Аристотеле, Платоне, Плутархе, Цицероне, Светонии как предтечах современной политической психологии.

  4. Дайте общий анализ книги Н.Макиавелли «Государь», законспектируйте основные положения трактата.

  5. Расскажите о политической психологии в Новое время и работах Т.Гоббса и Дж.Локка.

  6. Дайте представление о трудах Ж.-Ж.Руссо и Ш.Монтескье.

  7. Подготовьте сообщение о книге Г.Лебона.

  8. Расскажите о психоаналитических взглядах на политику.

  9. Что такое психоистория и психобиография?

  10. Что такое депривация?

  11. Подготовьте доклады о книгах Г.Д.Лассвелла.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка