Соціологія у (пост)сучасності зміст



Сторінка12/18
Дата конвертації10.09.2017
Розмір3.71 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   18

Матягіна Ольга


Національний університет «Києво-Могилянська академія»

(Україна, м. Київ)
Політичні ідеї як складова політичного простору: їх значення та роль
Дослідженню політичного простору у гуманітарній науці передувало вивчення феномену соціального простору. П. Сорокін, П. Бурдьє, П. Бергер та Т. Лукман – далеко не повний перелік мислителів, чиї праці стосувалися даної тематики. П. Сорокін окреслив соціальний простір як «систему соціальних відносин індивідів, груп, популяцій та народонаселення всієї Землі» [1, c.298-302]. За концепцією П. Бурдьє, соціальний простір постає як сукупність, складена з полів та підпросторів [2, c.53], з чого робимо висновок, що і політичний простір – одна з підсистем соціального простору, сфера взаємодії політичних акторів у царині політики.

Прийнято розглядати політичний простір у трьох розуміннях: як передумову, мету та середовище політичної діяльності. Об’єм та межі політичного простору визначаються окресленою кількістю політичних акторів, що здійснюють або зумовлюють політичну діяльність для досягнення певних цілей. Однак не лише політичні гравці є елементами даного середовища, його структура значно ширша і охоплює низку інших феноменів політичної діяльності суспільства. Найбільш вичерпним є підхід, що включає до переліку елементів політичного простору суспільство, різні політичні сили (політичні партії, громадські організації, рухи, групи інтересів), державу, інститути та взаємозв’язки між ними (політичні ідеї, ідеологія, міфи тощо).

«Соціально-політична реальність складається із мережі зв’язків та взаємозалежностей, обмінів та взаємодій. Вона поєднує між собою людей, виступаючи своєрідним середовищем» [3, c. 533]. Втіленням такої взаємодії виступають політичні ідеї  сукупність різних форм прояву свідомості, які зароджуються у процесі рефлексії акторів щодо певних явищ політики. Ці прояви формують порядок денний, котрий породжує певні наслідки, обмежує людей у виборі, скорочує альтернативи, несвідомо скеровує їх на певні шляхи у прийнятті політичних рішень.

Ідейні фактори виступають унікальною змінною для дослідження політики. Завдяки природі свого походження (у мисленні, комунікації)  це єдині показники, здатні пояснити поведінку індивідів та груп, структур та інститутів, вироблення політик та прийняття рішень у політичній сфері, вибір певних альтернатив та становлення політичних преференцій тощо. Однак через суперечливість своїх характеристик ідейні прояви виступають проблемною змінною. Сумніви викликає складність операціоналізації та верифікації таких «тонких понять». О. Малінова підтверджує, що вони рідко виступають об’єктом дослідження через незручність користування: не піддаються спостереженню, вимірам, не завжди можуть бути виділеними як самостійно діючий фактор [4, c. 6]. Наразі, коли визнання їх значущості стало загальноприйнятим, постало нове важливе завдання – пошук адекватної «ідейно-орієнтованої» методології [5, c. 123]. Єдино придатними здаються підходи, спрямовані на вивчення політичного дискурсу. Доречними у вивченні ідейних факторів здаються моделі, що здатні наочно проілюструвати матеріал, проте розробка та удосконалення таких залишається актуальною.

Різноманітні ідейні фактори формують соціально-політичну та економічну реальність, каталізують або, навпаки, гальмують розвиток політичних процесів, передбачають шляхи і методи вирішення різноманітних проблем. Одна з моделей впливу політичних ідей на політичний простір запропонована дослідниками Дж. Голдстейном та Р. Кеоханом. Вони розрізняють дію ідейних факторів у якості «дорожніх мап», «точок опори» та інститутів [6, c. 12-24]. Політичні ідеї розкривають перед своїми носіями широкий діапазон вибору альтернатив, слугують йому певними ціннісними чи нормативними точками опори за відсутності консенсусу, втілюються в інститути. Важливо звернути увагу на ті особливості, що надають ідеям виключної значущості: взаємодія з іншими ідейними факторами, опора на соціальну конструкцію колективних інтересів, зумовленість загальними суспільними проблемами.

Важливість аналізу політичних ідей яскраво проілюстровано у моделі С. Єгорова [7]. Автор пропонує ранжувати політичні ідеї різних сил у трьохвимірній системі координат за параметрами ставлення політичних акторів до визначених питань: держави, джерел права та способу його застосування. Дана модель наочно підтверджує актуальність та перспективність дослідження ролі ідейних факторів та їх вплив у політиці.



Література: 1. Сорокин П. Человек. Цивилизация. Общество. – М.: Политиздат, 1992. - 543с. 2. Бурдье П. Социология социального пространства. – М.: Институт экспериментально социологии; СПб: Алетейя, 2007. – 288с. 3. Куц Г. Концептуалізація політичного простору: проблема визначеності // Гілея. Історичні науки. Філософські науки. Політичні науки: Наук. вісник: зб. наук. праць / Нац. пед. ун-т ім. М. П. Драгоманова, Українська АН. – К.: Вид-во НПУ ім. М. П. Драгоманова, 2011. – Вип. 43 (1). – C. 530-537. 4. Малинова О. Почему идеи имеют значение? Современные дискуссии о роли «идеальных факторов» в политических исследованиях // Политическая наука. Идеи и символы в политике: методологические проблемы и современные исследования.  2009.  №4. – С. 5-24. 5. Чесноков А. С. «Идейно-ориентированные» подходы в современных исследованиях международных отношений (обзор) // Политическая наука. Идеи и символы в политике: методологические проблемы и современные исследования.  2009.  № 4. – С.115-125. 6. Goldstain J., Keohane R. Ideas and foreign policy. Beliefs, institutions, and political change. – Ithaca and London: Cornell University press, 1993. – 210p. 7. Егоров С. Политическое пространство. – Режим доступа: http://window.edu.ru/window/library/pdf2txt?p_id=16275.
Мельничук Анна

Волинський національний університет імені Лесі Українки

(Україна, м. Луцьк)
Маніпуляція свідомістю читачів жіночих журналів
Маніпуляція – це прихований психологічний вплив на людину з метою зміни її поведінки. Такий прихований вплив пронизує всі аспекти людського життя: роботу, сім'ю, відпочинок. Чисельні друковані видання, зокрема, жіночі журнали ( у чоловічих друкованих виданнях переважають теми автомобілів, зброї, спорту, жінок), завдяки кваліфікованим сімейним психологам класифікують можливі сімейні конфлікти і пропонують шляхи їх розв'язання. Так само можна знайти інформацію про варіанти розподілу домашніх обов'язків, про права чоловіків та жінок, і навіть про інтимні стосунки (тут теж є поради та настанови «Як оживити стосунки», «Як завоювати чоловіка»). В такий ненав'язливий спосіб у нас формують стереотипи поведінки з особами протилежної статі («Правила «пікапу», «Як стати стервом»), чоловіками та коханцями, активно пропагують громадянський шлюб, що руйнує сам інститут сім'ї, і всіляко впливають на формування у нашій свідомості «ідеальних образів» шлюбу чи пари.

Жіночий журнал не обманює читачок, він просто подає образи ідеальних сучасних жінок, їхнього життя у світі красивих речей. Читання журналу стало джерелом уявлень про спосіб життя. Журнали розповідають нам, як модно одягатися, що їсти, де відпочивати. А українські жінки хочуть бути красивими і сучасними, тому слідують «корисним порадам». Видання для жінок адресуються певній аудиторії: матерям, представницям певних професій, підліткам чи старшим жінкам, причому тематична спрямованість журналу диктується домінуючими серед представниць даної аудиторії інтересами, і, звісно, матеріальною вигодою. Жіноча періодика є одним з основних джерел оплачуваної реклами. Тут використовується як пряме інформування про певні продукти чи послуги, так і непряме, завуальоване (наприклад поради щодо догляду за волоссям переплітаються з розповіддю про ефективність шампуню чи маски для волосся певної марки).

Жіночі журнали виступають ретрансляторами поданих як «авторитетні» думок і переконань. Останні засвоюються і надалі сприймаються як власні, мотивуючи діяльність, вибір одягу чи косметики. В такий цікавий спосіб без застосування силових методів реалізується психологічний неусвідомлений вплив на жінок. Ми втрачаємо здатність критично мислити і стаємо частиною маси, якою значно простіше керувати для досягнення прихованої мети.

Отже, жіночі журнали, заслуживши довіру і завоювавши підтримку своїх читачок, починають активно поширювати серед них потрібну інформацію, приховано управляти їхньою поведінкою. Попри небажання усвідомлювати те, що ми є засобом досягнення чужої цілі (отримання прибутку), варто визнати, що маніпуляція є невід'ємною частиною сучасного суспільства.


Минвалеева Аделя

Казанский (Приволжский) федеральный университет

(Россия, г. Казань)
Интернет как инструмент политической мобилизации
В современном обществе Интернет – не просто очередная ступень развития технологий или средств массовой коммуникации. Он предоставляет самые разнообразные социальные услуги, проникает в самые различные сферы общественной жизни. Формируются виртуальные социальные пространства, которые становятся инфраструктурой для различных форм не только коммуникации, но и действия вообще. Становясь площадкой и инструментом для самых разнообразных социальных практик, Интернет преобразует их, наполняя новым смыслом и предоставляя новые возможности, которые ранее были немыслимы. Сегодня роль Интернета все более заметна и в сфере политической жизни общества. Особую актуальность эта тема приобретает в свете последних политических событий, в которых сетевая коммуникация сыграла не последнюю роль.

Словосочетание «Интернет как инструмент демократизации» превращается в клише, которое все чаще можно услышать в речи политиков. Символичным является и само время появления Интернета в России – оно практически совпало с распадом Советского Союза, и дальнейшее его развитие происходило параллельно со строительством нового государства – Российской Федерации. В подобных условиях очень привлекательной кажется мысль о том, что Интернет может способствовать развитию демократии в нашей стране. И не просто способствовать, а предоставить демократии совершенно новую платформу, которая позволила бы достигнуть уровня развитых демократических государств, минуя трудоемкие этапы строительства и развития демократических институтов.

Виртуальное пространство в силу своей технической специфики, предполагающей равную для всех участников возможность обмена информацией, то есть наличие множества коммуникаторов и множества реципиентов, действительно открывает уникальные возможности, способные придать новое качество политическому процессу. Это свойство Интернета выражает демократический идеал. Традиционные же СМИ всегда находились ближе к тоталитарному идеалу, поскольку они исключают возможность коммуникации в значении равноправного обмена.

В этой связи исследователями рисуются перспективы кардинальных изменений в общественно-политической системе, результатом которых станет прямая демократия через Интернет. С развитием новых технологий необходимость в традиционных институтах (политических партиях, профсоюзах, традиционных СМИ), которые были посредниками между обществом и государством, отпадет, поскольку появится возможность электронной обратной связи в реальном времени между властью и гражданами. Подобные перспективы кажутся преждевременными в условиях, когда даже непрямая, представительская, демократия с соответствующими институтами в сегодняшней России еще не является окончательно сформированной. «Перескочить» через этот этап невозможно. Кроме того, препятствия на пути построения «прямой электронной демократии» связаны также со специфическими особенностями политической культуры россиян и тем, что Интернет для большинства пользователей является площадкой потребления развлекательной информации. Однако такие события, как протестное выступление на Манежной площади в Москве 11 декабря 2010 г., недавние митинги против фальсификации выборов в декабре 2011 г. в разных городах России, не говоря уже о революции в Египте, которую некоторые источники называли «твиттерной», не позволяют сбрасывать со счетов тот факт, что сегодня из-за тотального государственного контроля в СМИ происходит осознанная мобилизация общества в свободной от этого контроля виртуальной среде.

Всё большую социально-политическую значимость приобретает созданная в 2006 г. социальная сеть Twitter. Twitter высококачественно и оперативно освещает происходящие события (теракт в Домодедово, катастрофу в Японии и многие другие). После событий в Домодедово пользователи Рунета возмущались тем, что телевидение в первые часы никак не реагировало на трагедию. По словам блогера Алексея Навального, «Прямо сейчас мы наблюдаем окончательную смерть телевидения и традиционных СМИ как источника оперативной информации в кризисной ситуации... Первые полтора часа есть только твиттер». Также в течение первого часа после трагедии стараниями блоггеров в Интернете появились первые фотографии и видео с места теракта. Несанкционированный митинг на Манежной площади в 2010 году поставил вопрос о том, как столь значительная группа людей могла мобилизоваться в столь короткие сроки. Анализ фанатских форумов позволяет делать выводы о том, что площадкой для эмоциональной накрутки и мобилизации манифестантов стал Интернет. Многие отрицают независимый характер мобилизации фанатов перед выступлением 11 декабря, считают события тщательно спланированными лидерами неонацистских движений. Как бы то ни было, роль сетевой коммуникации в обоих случаях показательна. Только в первом случае мы имеем дело с действительно спонтанной и самостоятельной мобилизацией людей, а в другом – с хорошо проведенной, опять-таки в Интернете, манипулятивной работой, где велико значение лидеров мнений.

Может быть, именно в таком ключе, с привязкой к политической мобилизации и стоит говорить об Интернете в качестве инструмента демократизации общества. Но станет ли сеть играть действительно важную роль в политических процессах, зависит, прежде всего, от самих пользователей и их потребностей. Интернет в состоянии развить чувство гражданственности и солидарности между пользователями, поскольку потенциал массового сотрудничества в сети огромен, что демонстрируют такие проекты, как «Википедия» и торренты. Если социальное сознание пользователей будет развиваться в этом направлении, то Интернет может стать реальным политическим инструментом. Но если потребности пользователей не выйдут за рамки развлечения и потребления информации, то не стоит и говорить о таких громких проектах, как «электронная демократия».


Мірошниченко Ганна

Харківський національний університет ім. В.Н. Каразіна

(Україна, м. Харків)
Інверсії політико-інституційної системи у пострадянських державах
Інституціалізація політичного ринку в державі відбувається через встановлення формальних правил, таких, як закони, а також неформальних, на кшталт норм, традицій, звичок, пов’язаних із політичною поведінкою агентів політичного поля. Монополізація політичного ринку дає можливість уряду встановлювати правила гри виключно на свій розсуд. Політична сфера суспільного життя завжди обертається навколо завоювання та утримання контролю, монополізації політичного ринку. Концепт політичного ринку є досить ефективним та поширеним сьогодні інструментом для аналізу політичних реалій крізь призму формально-економічної теорії.

Було б невірно пояснювати всі політичні зміни виключно волею еліт. Прийнято вважати, що нова політична еліта спирається на неоліберальні засади та прагне впровадити їх у політичну реальність. Але еліти пострадянських держав коректніше та доцільніше було б характеризувати не за критерієм їх ідеологічних переконань, а за їх реальними інтересами. Суттєвим викривленням реальності було б трактувати процес переходу від соціалістичної до ринкової економіки й від авторитарної до демократичної держави як прямий та механічний. Державні структури є історично випадковими творіннями. Інституційна структура комуністичної держави була набором могутніх адміністративних структур, але їх нелегко переспрямувати на нові задачі. Кремезна радянська поліцейська машина не змогла після «перебудови» виявилася неспроможність системи виконавчої влади перетворитися на інститут захисту прав власності та контролю за дотриманням правил конкуренції на вільному ринку. Зміна суспільного ладу не означає, що радянська потенція гарантувати певний рівень добробуту кожного радянського громадянина швидко та спритно перетворилася на потенцію новостворених держав відповідати на виклики посткомуністичної економіки та суспільного розвитку.

Внаслідок «перебудови», крім приватизації власності, відбулася також приватизація політики: перехід від вироблення політичним сектором суспільного блага до забезпечення приватних можливостей бізнес-росту та придушення конкурентів. Політика у такому разі використовується як специфічна технологія перерозподілу ринку та сфер впливу. Політичний курс використовується як спосіб включення в економічну боротьбу. Дослідники трансформацій у цьому регіоні зосереджують свою увагу на швидких змінах, що розгорнулися після 1989 року: на змінах політичного, економічного ладу та створенні громадянського суспільства. В цьому контексті зміни, що вже відбулися та ще відбуваються, важко назвати державним будівництвом – це, скоріше, демонтаж держави, роззброєння того Левіафану, яким вона була за радянських часів.

Зниження якості держави на пострадянському просторі пов’язане зі спрощенням структури управлінських інститутів, що відбувається за рахунок переходу до «ручного керування». Деінституціоналізація політичної системи є результатом адаптації суспільства та політичних еліт до умов життя пострадянського періоду. В контексті політичного, соціального та економічного хаосу 90-х років всі суспільні відносини (в тому числі й державні, фіскальні, поліцейські) почали регулюватися на основі традицій, що були притаманні певним суспільствам у дорадянський період. В результаті формальна зона в усіх сферах суттєво зменшилася, змінивши докорінним чином політичну систему, нівелювавши її роль. Публічна влада реалізується на основі патронажно-клієнтарних схем, не потребуючи для цього складної інституціональної системи політико-правових механізмів. Ці механізми закріплені юридично, але їх функція – не регулювання, не регламентація суспільно-політичних відносин, а лише їх ритуальна імітація, яка дозволяє сховати реально функціонуючі владні механізми (під ритуальною імітацією мається на увазі відтворення традиційно закріплених ролей, дискурсивних конструкцій, що створюють ілюзію правопорядку).

Більшість пострадянських держав відчувають гострий брак державної могутності. Відбувся радикальний перегляд ключових державних агентів, зменшився вплив адміністративної системи, інституціональна інфраструктура держави драматично погіршилася. Але й досі не сформульовано єдиного підходу стосовно розуміння всієї сукупності процесів державотворення після розпаду СРСР. Запропонована в дослідженні концепція деформалізації державних інститутів вбачається ефективним інструментом дослідження трансформаційних процесів політико-інституційної системи на пострадянському просторі.
Мозжегоров Сергей

Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

(Россия, г. Москва)
Сторителлинг как рефлексивный проект конструирования гомосексуальной идентичности
Социологическая теория конструирования индивидуального “Я” базируется на теоретической основе символического интеракционизма, который сфокусирован на особенностях межличностного взаимодействия индивидов в контексте формирования собственной Я-идентичности. Понятие самости (self) включает в себя активное переживающее “Я” и соответствующее восприятие себя как объекта, или “мое Я”. Данные диалектически-когерентные стороны индивидуального “Я” последовательно синтезируются в единый образ личности. Характеризуя современную личность как “рефлексивный проект”, который основан на самостоятельном выборе индивидом личностных форм идентичности, Э. Гидденс замечает, что процессуальность рефлексивной самоидентификации находит своё отображение в автобиографическом повествовании [1]. Таким образом, нарративное измерение конструирования идентичности приобретает социальный смысл в условиях общества поздней современности, становясь актуальным предметом междисциплинарных исследований.

Одной из возможных нарративных техник, воспроизводящих Я-идентичность является сторителлинг (англ. «story-telling»), понимаемый как процесс “рассказывания истории” и способ подачи информации, облечённой в форму сконструированной персональной истории. Сторителлинг как нарративная методика получил распространение в западных исследованиях, акцентирующих внимание на институциональных и политических контекстах личного повествования [2]. Исследовательский интерес западных социологов сфокусирован на социальных общностях и индивидах, идентичности которых наделены конкретными смысловыми социальными маркерами, далеко не всегда имеющими исключительно положительный оттенок в общественном сознании. В этом смысле ЛГБТ-сообщество (от англ. LGBT – объединение геев, лесбиянок, бисексуалов и трансгендеров) представляется социальной общностью, чья идентичность лишь несколько десятилетий назад обрела социокультурный, а также политический, контекст в пространстве публичного сторителлинга.

Сексуальность, представляющая в современной западной культуре ценный для самоидентификации индивидов конструкт [3], нашла своё отражение, прежде всего, в нарративных исследованиях гомосексуальной идентичности как предмета, который, в противовес нормативной гетеросексуальности, проблематизирован изначально. В исторической ретроспективе гомосексуальный субъект выступал в качестве маргинализированного объекта религиозного, медицинского и криминального дискурсов, находясь за рамками социальных норм и публичных практик артикуляции собственного “Я”. Социальные трансформации второй половины XX века, связанные с протестными акциями новорожденного гей-движения, т.н. “сексуальная революция”, превратили гомосексуального субъекта в “героя постсовременности”, который публично артикулировал факт своего существования. Гомосексуальная идентичность стала определяться как социальный конструкт, воспроизводящийся посредством «гомосексуального раскрытия» (coming out) в публичных нарративных практиках. Персональный генезис гомосексуалов контекстуально сопровождается длительным процессом рефлексивной самоидентификации, который включает в себя критический момент осознания собственной сексуальной идентичности, преодоления внутренней гомофобии, поиски своего сообщества, и конечную социализацию и культивацию гомосексуального “Я”.

Концепт гомосексуальной идентичности оформился в нарративе “модернистской сказки”, представляющей собой историю личных переживаний и опыта гомосексуальных индивидов [4]. Сюжетно “модернистская сказка” была выстроена в эмоционально-психологическом контексте категорий сексуального страдания, выживания и преодоления – своеобразной смыслоформирующей модели “классической” истории гомосексуального раскрытия [5]. Сторителлинг в рефлексивной перспективе ЛГБТ-идентификации выстраивается в фокусе следующих нарративных моментов:

Персональные истории гомосексуалов в контексте публичного раскрытия своей идентичности включают в себя два жизненных этапа – жизнь до «раскрытия гомосексуальности», и жизнь после него. Публичное раскрытие проводит демаркационную линию, которая разделяет нетождественные и контрастирующие по отношению друг к другу нарративные сюжеты. Гомосексуальное раскрытие есть своеобразная проективная точка, которая (пред)определяет формирование новых смысловых нарративов, (ре)интерпретацию прежних «до-гомосексуальных» сюжетов в условиях перестройки Я-идентичности. Оформление нарративных сюжетов после гомосексуального раскрытия происходит в условиях сложившегося «здесь и сейчас» ситуационного контекста, определенного социальными и экзистенциальными факторами индивидуального бытия гомосексуальных индивидов;

Дискурсивное измерение гей-историй позволяет выявить общий смысловой фон нарративов на микроуровне. Техника сторителлинга акцентирует внимание на процессуальных моментах повествования; в частности, как осуществляется процесс рассказывания. Это включает широкий арсенал вербальных и невербальных проявлений, репрезентирующих публичное самовыражение гомосексуалами своей Я-идентичности.



Литература: 1. Гидденс Э. Последствия современности / пер. с англ. Г.К. Ольховикова. М. Изд-во: Праксис. 2011. 352 с. 2. Polletta F., Chen P.C., Gardner B.G., and Motes A. The Sociology of Storytelling. Annual Review of Sociology. April 20, 2011. – P. 109-130. 3. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М. Касталь. 1996. 448 с. 4. Plummer K. Telling sexual stories: Power, change, and social worlds. New York: Routledge. 1995. 5. Crawley, S.L. & Broad, K.L., Be your [real lesbian] self: Mobilizing sexual formula stories through personal (and political) storytelling // Journal of Contemporary Ethnography. 33 (2004). – P. 39-71.
Мороз Снежана

Харьковский национальный университет имени В.Н. Каразина

(Украина, г. Харьков)
Биовласть и биополитика: становление, техники, метаморфозы
Проблема биополитической организации власти на сегодняшний день является крайне актуальной, выступая объектом многочисленных исследований. Данной проблематикой в разное время занимались политологи, входящие в Ассоциацию политики и наук о живом (Л. Колдуэлл, А. Сомит, С. Петерсон, П. Корнинг, Дж. Шуберт), А. Влавианос-Арванитис, П.Д. Тищенко, украинский исследователь В.Ф. Чешко и многие другие. Однако ключевой фигурой для всех последующих исследований является М. Фуко, который первым дал философское обоснование биополитики как осуществления биовласти в обществе. В самом широком смысле под «биовластью» понимают некую растворенную в культурном и символическом пространстве обусловленность тех или иных действий индивида. Другими словами, биовласть как особый тип власти уже несводима к бинарной схеме «субъект – объект», что, впрочем, ничуть не умаляет ее реального значения и влияния. Наряду с биовластью возникает и специфический «инструментарий» по использованию ее потенциала в политических целях. Речь идет о биополитике, имеющей двойственное основание – «политический актив» биологии и влияние «политического» на «биологическое». Соответственно, в научный дискурс биополитика также входит в двух измерениях – биологической интерпретации политики и политической интерпретации биологии, в конечном счете, становясь некой результирующей этих двух аспектов. Отечественный исследователь В. Чешко предлагает следующее определение биовласти: «…Явная или неявная способность социума и его властных структур нормировать и регулировать биологические отправления отдельных индивидуумов» [5, с.10]. А российский ученый П. Тищенко характеризует биовласть несколько по-другому: «Биовласть детерминирует индивидуальное самочувствие и самосознание людей, пронизывает их микро- и макросоциальные связи, суля здоровье и предлагая защиту от патогенных влияний; присутствует в форме аморфного гетерогенного «матрикса» практик, дающего научно обоснованные технические средства истолкования человеческих проблем и их разрешения» [2, с.3]. Достаточно точно связь между понятиями «биовласти» и «биополитики» раскрыл другой российский исследователь А. Олескин: «Биовласть порождает биополитику – совокупность социально-политических наук о живом, в плане как политической теории, так и практической политики, или, в более узком понимании, – применение подходов, теорий и методов биологических наук в политологии» [1, с. 7].

В понимании французского философа-постструктуралиста Мишеля Фуко биополитика – это «воздействие политической системы на биологические характеристики человека, основанное на биовласти» [3, с.17]. Право на жизнь и на смерть всегда являлось одной из привилегий власти суверена. С давних времен право на жизнь определялось лишь в соотношении с правом на убийство («правом меча»). Фуко отмечает, что основной принцип подобных практик следующий: суверен позволяет жить либо заставляет умереть. Однако в середине XVIII в. происходит ключевое изменение этого принципа: теперь власть подразумевает способность заставить жить или позволить умереть [4]. С этого периода начинается эпоха власти, ориентированной в первую очередь на жизнь и усиление рода, на максимизацию полезности человеческого тела. Во второй половине XVIII в. зарождается вторая технология биовласти, дополняющая существующую: помимо индивидуального человека-тела интерес биовласти распространяется и на массовость человека-рода. Благодаря этому на смену «дрессуре» индивидуального тела приходят технологии, позволяющие изучить проблемы воспроизводства, рождаемости, заболеваемости населения, миграции, условий жизни, воздействия географической и климатической среды на общество. Любопытные следствия подобных трансформаций проявились и в научной сфере: наблюдается интенсивное развитие наук, в фокусе внимания которых находится народонаселение (социология, демография, отдельные отрасли медицины, статистика) [3].



Следует отметить, что технологии биовласти и за последнее столетие претерпели ряд изменений, позволяющих говорить о нескольких стадиях эволюции биовласти. Первый этап – этап модификации фенотипической конституции на основе прямого или косвенного принуждения. Второй – этап репродуктивных технологий, характеризующийся вмешательством в подбор родительских пар, практикой стерилизации и другими мерами «этатизации биологического». Третий – этап технологий управляемой эволюции [5]. Среди основных специфических особенностей биовласти XXI века, авторитетные исследователи В. Чешко и В. Глазко выделяют следующие: ослабление прямого воздействия на биологические функции индивида (через нормативно-правовые акты); рост косвенного влияния (через общественное мнение, СМИ, рекламу); коммерциализация биовласти [5]. В XXI веке важнейшее значение приобретает биомедицинская составляющая биополитики – как отмечает П. Тищенко, «контроль над рождением становится все более жестким, прежде всего за счет революционного совершенствования техник женской контрацепции, аборта и стремительного развития индустрии новых репродуктивных технологий» [2, c. 4]. Таким образом, в эпоху новых технологий биовласть принимает видоизмененную форму, тотальную и всеохватывающую, проникая в индивида и становясь неотъемлемой частью его существования, вынуждая «нового субъекта» отыскивать основания своего бытия в новом контексте высоких технологий.

Литература: 1. Олескин А.В. Биополитика. Политический потенциал современной биологии. – М.: Научный мир. 2007. 2. Тищенко П.Д. Биовласть в эпоху биотехнологий. – М., 2001. – 177 с. 3. Фуко М. Право на смерть и власть над жизнью. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. – М.: Касталь, 1996. – 448 с. 4. Фуко М. Нужно защищать общество: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1975-1976 учебном году. — СПб.: Наука. 2005. — 312 с. 5. Чешко В.Ф., Глазко В.И. High Hume (биовласть и биополитика в обществе риска). Учебное пособие. – М., 2009. – 319 с.
Назаренко Юлия

ГНУ «Институт социологии НАН Беларуси»

(Республика Беларусь, г. Минск)
Профессиональное образование как инструмент отсроченного управления адаптационными рисками в процессе вертикальной профессиональной мобильности
В современных транзитивных обществах людям необходимо регулярно приобретать и поддерживать на высоком уровне свои профессиональные знания и компетенции, позволяющие успешно осуществлять переходы в процессе вертикальной профессиональной мобильности (карьерный рост) и/или смены профессии. При этом люди сталкиваются с (объективной либо личностной) необходимостью переквалификации или, в некоторых случаях, смены профессии, что связано с регулярным осуществлением профессиональной адаптации. Эти процессы сопряжены с рисками частичного или существенного падения конкурентоспособности и ликвидности профессии (специальности) на рынке труда, потери личной мотивации к труду и другими адаптационными рисками объективного и субъективного плана.

Адаптационные периоды при вертикальных переходах в процессе профессиональной мобильности и карьерные траектории в долгосрочном периоде в значительной степени зависят от качества полученного профессионального образования, а также от дальнейшей личной активности работников в профессиональном самообразовании на протяжении всего периода трудовой активности. Это позволяет утверждать, что риски, возникающие на ранних стадиях профессионального становления выпускника (адаптации) и на более поздних стадиях, где наблюдаются адаптационные процессы уже в случае смены места труда или профессии как таковой, зависит от качества полученной в ССУЗе и/или ВУЗе профессиональной подготовки.



Следует обратить внимание на важный момент – различение образования и подготовки. По мнению В. Мацкевича, различение состоит в следующем [1]: образование – это набор компетенций, который позволяет ориентироваться в социуме, подготовка же способствует бесконфликтному включению в определенную «профессию». В разных типах учебных заведений процессы образования и подготовки реализуются различным образом. Выпускников университетов приходится доучивать, в отличие от выпускников политехнических ВУЗов. Через год их шансы сравниваются, а через три года выпускники ВУЗов уже способны к карьерному росту.

Сегодня исследователи исследуют, в первую очередь, риски адаптации в краткосрочном периоде (адаптации выпускников) [2, с. 53-54], уделяя недостаточное внимание адаптационным рискам при последующих, более поздних, вертикальных переходах внутри или между профессиями (карьерный рост и смена профессии). Мы полагаем, что актуальным является исследование связи между типами возникающих рисков и способами их преодоления, связанными непосредственно с активностью человека в процессе образования до и после входа в профессию. При этом в значительной степени успешность управления и преодоления рисков зависит от качества полученного образования и дальнейшей (само)образовательной активности человека.

При этом нужно отметить, что с учетом современных реалий (информационная экономика, мобильность труда, высокая неопределенность и «зарискованность» личной и социальной активности) все более актуализируется вопрос о качестве регулярно приобретаемого, постоянно получаемого (а не единожды полученного) профессионального образования. Модель одноразовой и завершенной подготовки специалистов для устойчивых профессиональных стратификационных структур индустриального общества уступает место модели непрерывного, дополнительного образования (образование взрослых, образование на протяжении всей жизни) для динамичной и рисковой профессиональной структуры постиндустриальных обществ. Именно поэтому успешная адаптация в процессе активной вертикальной профессиональной мобильности зависит от качества конкретного (профессионального) образования (специальности, или подготовки) и приобретенных при этом или позднее управленческих, лингвистических, информационных, межкультурных и других компетенций. Данные компетенции обслуживают процесс освоения и применения развивающихся профессиональных знаний, поддерживая конкурентоспособность современных транспрофессиональных работников. В итоге под качеством образования понимается не только градация по ступеням образования (профессионально-техническое, высшее, последипломное), но и набор компетенций, выходящих за рамки исключительно узкопрофильной специализации, оснащающих молодого работника практико-ориентированными знаниями эффективного поведения на рынке труда.

Таким образом, институт образования является механизмом, способствующим управлению, контролю и преодолению рисков, возникающих в процессе вертикальных переходов внутри профессии и при ее смене. В будущих работах предполагается сконцентрироваться на изучении долгосрочных влияний образования на управление и преодоление адаптационных рисков в процессе вертикальной профессиональной мобильности.



Литература: 1. Мацкевич, В.В. Университет как место сосредоточения и выращивания проектных элит / В.В. Мацкевич // [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.methodology.by/index.php?option=com_content&task=view&id=418&Itemid=35. 2. Щеглов П.Е., Никитина Н.Ш. Качество высшего образования. Риски при подготовке специалистов / П.Е. Щеглов, Н.Ш. Никитина // Университетское управление. — 2003.  — № 1(24). — С. 46-59.
Нечепоренко Ольга

Омский государственный университет имени Ф.М. Достоевского

(Россия, г. Омск)
Здоровье и ценности современной молодежи
Актуальность проблемы здоровья и здорового образа жизни вызвана возрастанием и изменением характера нагрузок на организм человека в связи с усложнением общественной жизни, увеличением рисков техногенного, экологического, психологического, политического и военного характера, провоцирующих негативные сдвиги в состоянии здоровья. До настоящего времени не раскрыта содержательная сторона понятия «здоровый образ жизни», несмотря на его широкое использование разными авторами. Значимость исследований, посвященных анализу таких категорий, как здоровье, здоровый образ жизни, здоровье как ценность современной молодежи, очевидна.

Предпочитаемый человеком образ жизни связан с его системой ценностей. Согласно А.Г. Здравомыслову, ценности – это «обособившиеся в ходе развития истории благодаря разделению труда в сфере духовного производства интересы», «это материальные или идеальные предметы, обладающие значимостью для данного социального субъекта с позиций удовлетворения его потребностей и интересов».

Нами было проведено пилотное исследование специфики ценностей молодых людей, ведущих здоровый и нездоровый образ жизни. Выборку составили 48 студентов очной формы обучения различных ВУЗов города Омска. Возраст студентов составляет от 18 до 25 лет. Согласно периодизации Л.С. Выготского и Д.Б. Эльконина, этот возраст соответствует периоду ранней взрослости.

Авторская анкета, с помощью которой мы смогли выявить представления молодёжи о здоровом образе жизни, о характеристиках, которыми обладают люди, его придерживающиеся, а также объективно оценить образ жизни самих респондентов, включает в себя пять блоков: 1) Питание – размеренность и рациональность принятия пищи, полезность употребляемых продуктов; 2) Режим дня – соблюдение определенных часов изо дня в день, в которые человек принимает пищу, встает по утрам, ложится спать вечером, а также количество часов, отведенных для сна; 3) Вредные привычки – выявление отношения молодежи к спиртным напиткам, курению и употреблению наркотических веществ; 4) Физическая активность и занятия спортом – посещение секций, занятий спортом, количество времени, проводимого за компьютером, предпочитаемых форм отдыха и т.д.; 5) Гигиена – чистоплотность студента. Исследование системы ценностей проводилось с помощью методики исследования ценностей Ш. Шварца.

В ходе проведения исследования при помощи авторской анкеты нами было выявлено две группы молодежи: ведущие и не ведущие здоровый образ жизни. Так, для студентов, ведущих здоровый образ жизни, наиболее значимыми на уровне нормативных идеалов являются: 1) самостоятельность мыслей, действий и поступков; 2) забота о благополучии родных и близких (доброта); 3) получение удовольствия от жизни (гедонизм). Согласно полученным результатам, студенты, придерживающиеся здорового образа жизни, в первую очередь стремятся к независимости, ответственности, самотоятельности, затем стремятся помочь своим родным и близким, и лишь только потом думают о собственном удовольствии и наслаждении. На уровне поведения для молодежи, придерживающейся здорового образа жизни, наиболее предпочитаемыми ценностями являются: самостоятельность; гедонизм; личные успехи и достижения. Система ценностей молодежи, не ведущей здоровый образ жизни, выглядит немного иначе. На уровне предпочитаемых ценностей наиболее значимыми являются самостоятельность; гедонизм; личные достижения. На уровне поведения реализуются самостоятельность; стремление к новизне и глубоким переживаниям (стимуляция); гедонизм.

Для всех выделенных групп молодежи преобладающей ценностью является самостоятельность. Причиной этому может быть специфичность выборки нашего исследования, которую составили студенты (см. идеи Выготского и Эльконина об этом возрасте). Для них актуальной является потребность в автономии и независимости. В этом возрасте молодому человеку хочется самостоятельно познавать мир, самому выбирать способы действия в различных ситуациях, испытывать чувство взрослости. Тогда как наименее значимой ценностью для всех опрошенных является уважение и соблюдение культурных и религиозных традиций. Возможно, это обусловлено спецификой возраста – студенты еще не задумываются об общественных ценностях, о безопасности и стабильности общества в целом, о ценности опыта предыдущих поколений, для них более важным является удовлетворение собственных потребностей и забота о своем будущем.

При помощи критерия Манна-Уитни было выявлено, что ценность власти, выражающаяся в потребности высокого социального статуса и доминирования над людьми, достоверно является более значимой для молодежи, не ведущей здоровый образ жизни, как на уровне предпочитаемых, так и на уровне реализуемых ценностей (U=22,5 при р ≤ 0,5). Возможно, это связано с личностными особенностями студентов, которые не придерживаются здорового образа жизни, с тем кругом общения, в который они входят.

. Сегодня многие молодые люди не придерживаются здорового образа жизни, подвергают себя действию факторов риска, проявляют низкую медицинскую активность. Наличие же здоровья позволяет человеку вести активную, творческую, полноценную жизнь, способствуя достижению самореализации, в связи с чем актуальным становится вопрос необходимости проведения активной пропаганды здорового образа жизни среди молодежи, поскольку именно от молодого поколения зависит наше будущее.


Николаев Илья

Южный федеральный университет

(Россия, г. Ростов-на-Дону)
Вербальные символы в российской политической действительности
Под вербальным символом (или словом-символом) в политической коммуникации мы понимаем знаки, представляющие собой «узловые точки социальной реальности», чаще всего заимствованные политическим дискурсом из смежных областей (экономики, права и т.п.), обладающие множественными смыслами или не имеющие их вовсе. В контексте конструирования действительности содержательная сторона слов-символов вторична по отношению к форме. Манипулятивные свойства данного явления выполняются, в первую очередь, аудиовизуальной компонентой, т.е., формой, которая способна вызывать ассоциации с иными политическими явлениями [1].

Формирование слова-символа представляется в виде наслоения побочных смыслов и ассоциаций на знак и его основное значение, которое постепенно стирается, а знак теряет свой первоначальный смысл, т.е., становится пустым. Политический дискурс, распространяя свою гегемонию, захватывает данный знак и насыщает его тем контекстуальным значением, которое необходимо акторам политической коммуникации. Слово-символ становится элементом политической стратегии (идеологии). В то же время формирование идеологии происходит через популяризацию соответствующих политических слов-символов.

На уровне массового сознания приверженность политическим словам-символам выступает элементом политической речевой моды, в основе которой лежит подражание эталонам, транслируемым определенными политическими силами, в первую очередь, высшим руководством страны. Формирование речевой моды может быть целенаправленным или спонтанным, когда определенный термин распространяется за счет собственного коммуникативного потенциала, а не благодаря чье-либо политической воле. В любом случае, политическая речевая мода на определенный тезаурус не является паразитическим феноменом, а выполняет ряд функций, в которых заинтересована та или иная сторона политической коммуникации.

К функциям политической речевой моды, в частности, на слова-символы, с опорой на Г. Зиммеля [2] и Г. Блумера [3], мы причислили следующие: коммуникативная (мода есть форма взаимодействия групп и индивидов), идеологическая (формирование идеологии при помощи слов-символов), мобилизующая / деактивирующая (доминирование слов-символов есть стимул к деятельности или бездеятельности), регулирующая (мода — это система норм), идентификационная / дифференцирующая (формирование личности и социальных групп). Помимо прочего, мы указали функцию социализации личности через усвоение доминирующего политического тезауруса, формирования системы морального единства и взаимоподдержки, а также возможности перенесения ответственности с индивидуального уровня на коллективный.

Главными акторами конструирования моды на политические термины мы считаем политических лидеров, т.е., личностей, обладающих общественным авторитетом. Однако существует возможность формирования слов-символов «снизу» под влиянием доминирующей в общественном мнении идеи. Существенную роль в формировании и трансляции символических терминов играют средства массовой информации.

В исследовании российской практики был проведен количественный анализ трех источников: Послания Президента Федеральному собранию РФ 2000-2010 г., публикации газеты «Коммерсант» за аналогичный период (в выборку попали номера, вышедшие сразу после послания и отражающие первую реакцию медийного дискурса), а также Планы работы Российской ассоциации политической науки за 2006-2011 гг. В российской практике, как показали результаты нашего анализа, политическими словами-символами выступают такие термины, как «государство», «власть», «закон», которые можно назвать инструментальными, так как они являются необходимым элементом политической коммуникации. Кроме того, используются также «стабильность», «кризис», «модернизация», «угроза», «сила», которые следует относить к ключевым концептам и которые выступают основой для конструирования идеологической платформы.

Слова-символы в российской политической коммуникации являются продуктом дискурсивных практик, в первую очередь, главы государства. Так, на основании дискурс-анализа президентских Посланий Федеральному Собранию РФ за 2000-2010 годы мы выявили главные, на наш взгляд, слова-символы дискурса российской власти. Однако исследование научной и медийной сферы на предмет влияния на них слов-символов власти показало, что далеко не все транслируемые властью концепты воспринимаются публичной сферой. Наиболее влиятельными оказались инструментальные слова-символы «государство» и «власть», что соответствует специфике выбранных объектов анализа (отличаются политической направленностью). Среди ключевых выделяются «модернизация», «кризис», т.е., слова-символы, которые были привнесены в политический дискурс третьим президентом России Д.А. Медведевым. Оба слова-символы имеют значительное отражение и в медийном, и в научном пространстве. Слова-символы, присущие дискурсу В.В. Путина, не нашли заметной поддержки в публичном дискурсе.

Вербальные символы выступают неотъемлемой частью политической коммуникации вне зависимости от существующего политического режима. Исследование слов-символов в политической коммуникации на данный момент не получило достойного внимания в политологии, однако реальность российской политики делает необходимым четкое понимание данного феномена.



Литература: 1. Laclau E., Mouffe Ch. Hegemony and Socialist Strategy: Towards a Radical Democratic Politics. - London: Verso, 2001. – 240 p. 2. Зиммель Г. Мода // Избранное: в 2 томах / Пер. с нем. Т. 2. Созерцание жизни. М.: Юрист, 1996. 607 с. 3. Blumer H. Fashion: from class differentiation to collective selection // The Sociological Quarterly. 1969. Vol. 10. № 3. – P. 275–291.
Новичков Павел

ФБГОУ ВПО Саратовский государственный университет им. Н.Г. Чернышевского

(Россия, г. Саратов)
Компенсаторная роль неформальных институтов в политике
Демократизация общественной жизни в конце 1980-х гг. и последовавший распад Советского Союза привели к рождению ряда новых государств. Для них наиболее актуальной проблемой стало конструирование новой, независимой государственности в соответствии с представлениями национальных элит. Принимались конституции и иные правовые акты, определяющие «правила игры» для субъектов политики. Однако все они были далеки от совершенства, да и прежние, устоявшиеся, политические и социальные практики невозможно было изменить одним изданием законов. С вступлением в силу соответствующей нормативно-правовой базы появился новый институциональный дизайн. Тем не менее, старые практики в сумме с неэффективностью новых формальных институтов экономической и правовой системы привели к появлению современных неформальных политических институтов. Главным образом это – традиционные клановые структуры, современные кланы (расширенное понимание «семьи» - кровно-свойственные и дружеские отношения, система знакомств), лоббизм-GR (в России нет закона о лоббизме и данный вопрос не имеет правового измерения), патрон-клиентские отношения.

С точки зрения юриспруденции, неформальные политические институты воспринимаются однозначно отрицательно, главный их минус – это непрозрачность в принятии политических решений и поддержка коррупции. С другой стороны, они могут выполнять положительную функцию, компенсируя недостатки и повышая эффективность официальных институтов, поскольку возрастает ответственность участников отношений. Таким образом, при должном уровне взаимоуважения патрона и клиента эффективность как работы, так и управления многократно возрастает. Неформальные практики закрыты для изучения, но, тем не менее, вызывают неизменный интерес у исследователей [1-4].

По мнению В. Гельмана, феномен «размытости» закона, а также несовершенство политических процедур не только способствуют появлению или использованию внезаконных практик, но и институционализируют их. Подобный процесс наблюдается и во время переходного периода в странах с закрытой элитой, которая либо не хочет, либо медленно отвечает на вызовы социума [5].

Неформальность, так или иначе, присуща обществу: люди общаются, выстраивают связи, отношения, каждый человек в ходе своей профессиональной деятельности «обрастает связями». Западные ученые предлагает четыре модели функционирования неформальных и формальных институтов в режиме взаимодействия (схема 1).







Эффективность формальных институтов

Высокая

низкая

Эффекты сочетания формальных и неформальных институтов

Совпадающие

Взаимодополняющие

Замещающие

противоположные

приспосабливающиеся

конкурирующие

Схема 1. Модели функционирования неформальных и формальных институтов в режиме взаимодействия [6]

Познавательная ценность данной схемы заключается в определении общего функционально-институционального фона государства. Хорошо вписывается в данную матрицу избирательный процесс. Выборы, обладая низкой для элиты эффективностью, так же, как и высокоэффективные неформальные институты (административный ресурс, патрон-клиентские отношения), несут одну функциональную нагрузку – легитимации элиты, находящейся у власти. Таким образом, при совпадении целей и низкой функциональности института выборов, неформальные связи замещают их. Гораздо эффективнее в понимании логики неформального управления представление о нераздельности формальных и неформальных институтов. Они представляют собой даже не две стороны одной медали, а, скорее, «оболочку» (внешний институциональный фасад) и «ядро», определяющее характер функционирования и эффекты этих институтов в процессе неформального управления [7]. Именно симбиоз ядра и оболочки обеспечивает необходимую стабильность всей государственной структуре.

Значимость неформальных институтов подтверждается экспертами. Р. Камалов, описывая положение дел в Татарстане, говорит об объективно происходящем процессе «кланирования», даже о передаче функций исчезающего государства возрождаемым кланам. Подобные процессы идут не только в России, но и за рубежом. Велика роль патрон-клиентских и иных неформальных институтов и в политической жизни Израиля [8]. Имманентное присутствие неформальных институтов в жизни общества делает их неотъемлемым атрибутом политической сферы. Взаимодействие официальных структур со «связями» может иметь несколько вариантов, определяющих функционирование государства. По нашему мнению, нельзя однозначно определять неформальные институты как негативное явление по нескольким причинам. Во-первых, невозможно исключить личные отношения из профессиональной сферы. Во-вторых, в переходный период происходит архаизация политики и возрождение традиционных форм политического взаимодействия (кланов), поэтому подобные практики играют стабилизирующую роль, не позволяя государству разрушиться. В-третьих, в процессе становления государственности они компенсируют недостатки официальных процедур, повышая эффективность управления, пускай зачастую и в ущерб законности.



Литература. 1. Афанасьев М.Н. Клиентелизм и российская государственность // Режим доступа: http://polbu.ru/afanasiev_klientelizm/ 2. Мирошниченко И.В., Фомин С.А., Стоякин В. Неформальные политические практики корпоративного бизнеса (на примере Краснодарского края)// http://www.politex.info/content/view/503/30/. 3. Леденева А.В. Личные связи и неформальные сообщества: трансформация блата в постсоветском обществе – Режим доступа: // http://www.hse.ru/data/2010/12/31/1208180938/1997_n4_p89-106.pdf 4. Дуагавет А.Б. Неформальные практики российской элиты: апробация когнитивного подхода // Полис. – 2003. – № 4. 5. Гельман В.Я. «Подрывные» институты и неформальное управление в России// Полития. – № 2. – 2010. – С. 6-24. 6. Helmke G., Levitsky S. 2004. Informal Institutions and omparative Politics: A Research Agenda // Perspectives on Politics. – Vol. 2. № 4. – P. 728. 7Панеях Э. Неформальные институты и использование формальных правил: закон действующий vs закон применяемый // Политическая наука. – 2003 – № 1. 8. Ханин В. Партийно-клановые структуры власти современного Израиля. Опыт типологии// Ближний восток и современность. – № 33. – 2007.
Олещук Катерина

Волинський національний університет імені Лесі Українки

(Україна, м. Луцьк)
Держава та нація як вищі форми соціального зв’язку в концепції С. Дністрянського
До вивчення наукової спадщини Станіслава Дністрянського в контексті розвитку української соціологічної думки звертались лише фрагментарно, тому ми вбачаємо необхідність комплексних досліджень Дністрянського як соціолога. Станіслав Дністрянський, представник соціологічної школи права, запропонував оригінальну концепцію соціального зв’язку. Основна її суть полягає в тому, що суспільство формується шляхом утворення соціальних зв’язків. Внаслідок необхідності задоволення базових людських потреб виникли найперші об’єднання на рівні елементарних форм суспільного співжиття, таких як родина, рід, плем’я, і найвищого ступеня – держава та народ. Головною причиною утворення соціальних зв’язків Дністрянський називає економічні мотиви, які вимагали певної організації суспільного життя. Кожен соціальний зв’язок опосередковується своїми нормами та звичаями, а також засобами для їх реалізації. Звичаї постають як наслідок спільного існування індивідів у контексті суспільних зв’язків, вони є формою здійснення етичних поглядів людей. Кожен індивід окремо є природним організмом, тоді як соціальним він може стати лише за умови об’єднання суспільним зв’язком із іншими такими ж організмами. В залежності від складності та рівня розвитку соціальні зв’язки відрізняються за своїми особистими цілями. За походженням соціальні зв’язки поділяються на органічні та організаційні. Перші утворились в ході історії людства, виникнення нових потреб та інтересів. До них належать родина, рід, плем’я, держава, народ. Останні два є зв’язками вищого ступеню, що виникають внаслідок об’єднання простіших, нижчих, які досягли певної стадії розвитку. Умовою створення організаційних зв’язків є добровільна угода задля спільної мети з власною іманентною системою правил поведінки.

Держава як найвищий ступінь соціального зв’язку має свої елементи: територія; люди; організація суспільного ладу (“цивілізація”). Територія ставала стабільною тоді, коли племена для того, щоб забезпечити собі безпеку від інших, оселялись на одному місці та закладали основи економічного і суспільного життя. Такі поселення могли об’єднувати кілька різних, не пов’язаних родовою ознакою, племен. Тому держава є не родовим, а територіальним зв’язком. Так, її основною метою стає оборона своєї території та захист спільних інтересів усіх родів і племен, які знаходяться під її верховною владою. В державі, так само, як і в простіших зв’язках, все ґрунтується на спільній цілі, та різниця в тому, що тут цілі нижчих можуть підпорядковуватись державним, вищим. Родова організація перетворюється у громадську, а основою суспільного життя стає громадянство.

Територія об’єднувала різні роди та племена зі своїми інтересами та правилами, а тому голови держав мусили встановити загальну систему норм і правил, залишаючи родовим чинникам внутрішню самостійність [1, с. 23]. Норми та санкції повинні бути основані на соціальній етиці відповідного суспільного зв’язку і не переходити меж підлеглої автономії [2, с. 63]. Держава може застосувати фізичний примус, мусить мати своє слово, вирішувати відповідно до своєї системи права. Держава також залишає свободу народу та соціальним групам у висловленні власних переконань та не зобов’язана приймати їх.

Наступним у ряді органічних суспільних зв’язків є народ. Цей зв'язок також оснований на певній території, проте має інші внутрішні елементи і опирається в більшості на родові ознаки. Дністрянський ототожнює поняття народу та нації, адже “natio” з латини, власне, і означає «народ». Нація – це свідомий суспільний зв’язок, який постав у ході історії останніх століть як протест проти територіального самовладдя держави [1, с. 25]. До елементів нації належать: 1) люди (термін “натура” вказує на те, що вихідною точкою народу є спільне родове походження); 2) територія; 3) культура. Слід зауважити, що перші два елементи у держави та нації співпадають, проте послідовність їх зворотня, а, отже, – і визначальний фактор інший. У державі територія обумовлена історичним чинником, у нації територія – природна, тобто та, на якій родяться люди. Так у державній території визначальним є політичний принцип, а в нації – етнографічний. Культура – фактор, який з’являється лише в нації, адже вона відтворює характер народу. До неї належать: мова та інші культурні цінності, спільні історичні традиції і споріднені звичаї та традиції, – всі ті психічно-культурні моменти, які об’єднують людей набагато сильніше, ніж держава. Кожна нація має свою культуру незалежно від того, чи зорганізована вона державою. Люди можуть сповідувати рідні культурні цінності, перебуваючи і на чужій території, і в іншій державі, проте кожна нація прагне, щоб її люди зі своєю культурою на певній території відкрили шлях до цивілізації, щоб на своїй національній території створити державну організацію, яка б діяла в її інтересах.

Отже, держава та нація як вищі форми соціального зв’язку в концепції Дністрянського мають свої елементи та особливості, дослідження яких дозволяє нам ще з одного боку поглянути на пояснення соціальної реальності в контексті української соціологічної думки.

Література: 1. Дністрянський С. Загальна наука права і політики. – Прага: Наклад українського університету в Празі, 1923. Т. 1. – 1923. – 393с. 2. Дністрянський С. Погляд на теорії права та держави: Ювілейний збірник Наукового Товариства ім.. Шевченка у Львові в п’ятдесятиліття основання.1873- 1923. – Львів, 1925, - 63с. 3. Дністрянський С. Звичаєве право та социяльні зв’язки // Часопис правнича і економічна. – Львів, 1902. – Т. 4, 5.
Паниматка Вероника

Харьковский национальный университет имени В.Н.Каразина

(Украина, г. Харьков)
Адаптация иностранного студента в инокультурной среде
Украинские студенты участвуют в международных программах и сталкиваются с ситуацией культурного шока и неумением интегрироваться в новую среду, так как практика участия в международных программах не является широко распространенной и легкодоступной.

Наше исследование определяет основные проблемные области этого вопроса, что позволит в дальнейшем создать рекомендации для устранения существующих сложностей. Объект исследования – студенты, приезхавшие на длительное обучение в другую страну (участник международной программы), а его предмет – адаптация и интеграция иностранных студентов. На первом этапе нашего исследования мы провели включенное наблюдение (автор является участником международной программы обмена студентов ERASMUS MUNDUS, которая проходит в Берлине, Германия). Основная цель данного этапа – выявить внешние проявления культурного шока, других адаптационных проблем. Результаты первого этапа:

1. Самый сложный уровень – бытовой, требующий решения огромного количества вопросов, которые не возникали ранее. Он связан с эмоциональным напряжением, потому что даже элементарные вещи (например, швабра) требуют длительного времени поиска.

2. Огромный плюс – это наличие большого количества иностранных студентов, которые, ощущая себя в примерно равных условиях, объединяются в группы и помогают друг другу. Наличие друзей или знакомых намного упрощает процесс привыкания, так как можно не тратить силы на поиски того, в чем они уже разобрались.

3. Важным адаптационным агентом является организация, действующая в УГ (университете Гумбольдта) – Орбис. В начале семестра её члены организовывают ряд тренингов, которые помогают сориентироваться в системе обучения, познакомиться с людьми. Тренинги рассчитаны не только на иностранных студентов, участников международных программ, но и на студентов-первокурсников, которые точно так же не владеют всей необходимой информацией.

4. Очень важным аспектом является Интернет, он одновременно облегчает и затрудняет жизнь. Компьютеризированным является все в процессе обучения: регистрация на предметы, связь с преподавателем и студентами, получение оценки за работу, регистрация на экзамены. Для этого к сайту университета прикреплены специальные программы. Для упрощения пользования незнакомыми ресурсами существует несколько возможностей: посещение тренингов, прочтение брошюр-инструкций, коммуникация с друзьями и опытными людьми.

5. Сталкиваясь с отличиями в менталитете, студент постепенно становится осторожнее в своих действиях, так как они могут оказаться неприемлемыми для человека другой культуры.

На втором этапе исследования проведено 6 глубинных интервью с участниками из следующих стран: Украина, Россия, Швейцария, Куба, Болгария и Финляндия, которые участвуют в той же программе, что и автор (или в другой программе, но в той же инокультурной среде). Интервью проводились в середине срока пребывания участников в новой стране. Цель этого этапа – выявление субъективных переживаний, эмоций, настроения человека, его отношения к стране и людям и т.д. Далее представлены наиболее общие выводы, сделанные в результате анализа интервью.

1. Все опрошенные отмечают сложности на первом этапе, связанные с бытом и организацией домашнего хозяйства, как и автор исследования. Сферы проблем разделились: у одних это были процессы, связанные с поиском жилья, у других – с привыканием к новому месту и обустройству жилища, еще один аспект – взаимодействие со служащими в различных организациях.

2. Большинству приехавших на первом – адаптационном – этапе помогали друзья или знакомые. Только один из опрашиваемых отметил вклад личной инициативы интернациональной команды факультета в адаптацию вновь прибывших иностранных студентов.

3. Наиболее привлекательными факторами участия в программе были названы открывающиеся перед студентами возможности получения опыта интернационального общения, вариантов развлечения и т.д. Только один из студентов отмечает учебу как наиболее привлекательный и интересный аспект поездки.

4. Среди того, что мешает адаптации, отмечаются языковые барьеры. Это оказалось проблемой даже для человека, для которого немецкий является родным языком. Кроме того, отмечено влияние человеческих факторов: для одного большие стресс – большие скопления людей, у другого вызывает чувство внутреннего дискомфорта нетерпимость к иностранцам.

5. При анализе отличий между людьми в родной стране и в Германии были названы связанные в первую очередь с межличностными коммуникациями. Все «удивления», возникающие в стране пребывания, связаны с несовпадениями в культурных представлениях (стереотипах) и наличием других канонов межличностного общения.

Разница между адаптацией студентов стран бывшего СССР и студентов ЕС есть, но она проявляется не в безболезненной адаптации вторых по сравнению с первыми, а в различии сфер, в которых возникают проблемы и сложности. Среди наиболее важных элементов, которые способствуют привыканию к новой стране, следует назвать наличие знакомых и друзей в новом месте. Те сложности, с которыми сталкивается студент после приезда, не могут быть предусмотрены заранее. На наш взгляд, более важным на этапе перед поездкой является эмоциональная подготовка, потому что огромное количество вопросов, которые надо решить в незнакомой стране самостоятельно, отрицательно влияет на эмоциональное состояние студентов. Наличие же специального человека, который бы по приезде рассказывал о необходимых деталях, опрошенным кажется не нужным, так как они отмечают, что огромный плюс программ обмена – возможность попробовать побыть одному, научится самостоятельно принимать решения.



1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   18


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка