Актуальні проблеми філології І методики викладання мов



Сторінка8/15
Дата конвертації29.04.2016
Розмір2.89 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15

Список використаної літератури

1. Бурова И. И. «Малые поэмы» Эдмунда Спенсера в контексте художественных исканий елизаветинской эпохи : дисс. … доктора филол. наук : 10.01.03 / Ирина Игоревна Бурова. – СПб., 2008. – 644 c.

2. Гаспаров М. Л. Поэзия Катулла / М. Л. Гаспаров // Катулл. Книга стихотворений. – М. : Наука, 1986. – С. 155-207.

3. Jones H. S. V. A Spencer Handbook [Electronic resource] / H. S. V. Jones. – New York : F. S. Crofts & CO, 1930. – 424 р. – Access mode: http://www.questia. com/PM.qst?a=o&d=8891432

4. Kellogg R. Thought’s Astonishment and the Dark Conceits of Spenser’s «Amoretti» in the Prince of Poets / Robert Kellogg // Essays on Edmund Spenser. – New York : New York univ. press, 1968. – Р.139-151.

5. Lever J. W. The Elizabethan Love Sonnet / J. W. Lever. – London : Methuen & Co, 1956. – 282 р.

6. Spenser E. Epithalamion [Electronic resource] / EdmundSpenser. – Accessmode: http://www.englishverse.com/poems/epithalamion.

С. И. Ковпик,

доктор филол. наук, профессор


ЭЛЕМЕНТЫ ЭТНОЛИНГВИСТИЧЕСКИХ И ЛИНГВОКУЛЬТУРНЫХ ЗНАНИЙ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ ХІХ ВЕКА О РУССКОМ ЗАСТОЛЬЕ
У статті схарактеризовано елементи етнолінгвістичних і лінгвокультурних знань про російське застілля, презентовані у творах російських письменників ХІХ століття. Установлено, що автори, зображуючи життя всіх соціально-етнічних прошарків російського суспільства, наповнили свої твори описами приготування та куштування їжі, але знання про систему харчування російського народу так і залишилися не узагальненими.

Ключові слова: густативи, густативний образ, етнолінгвістичні та лінгвукультурні знання, російські письменники ХІХ століття.

В статье охарактеризованы элементы этнолингвистических и лингвокультурных знаний о русском застолье, представленные в произведениях русских писателей ХІХ века. Выявлено, что авторы, изображая жизнь всех социально-этнических слоев российского общества, наполнили свои произведения описаниями приготовления и потребления еды, но знания о системе питания русского народа так и остались не обобщенными.

Ключевые слова: густативы, густативный образ, этнолингвистические и лингвокультурные знания, русские писатели ХІХ века.

The article describes the elements of ethno-linguistic and linguacultural knowledge of Russian feasting, presented in the works of Russian writers of the nineteenth century. It was revealed that the authors, depicting the life of all social and ethnic strata of Russian society, filled works with descriptions of preparation and consumption of food, but the knowledge of the power supply system of the Russian people was not generalized.

Key words: gustative, gustative image, ethno-linguistic and linguacultural knowledge Russian writers of the nineteenth century.
Говоря о знаниях писателя о жизни всего народа, мы употребляем преимущественно общие и ставшие уже трафаретными фразы: «обширные знания и глубокое понимание жизни народа позволило ему постичь и правдиво раскрыть взаимоотношения персонажей и показать их истинное отношение к представителям существующих вокруг них социумов и этносов»; о других писателях – «представляя жизнь породившего его социума (этноса), автор демонструет знание о нем и понимание конкретных общественных и бытовых условий его существования» и т. д.

Еще А. С. Пушкин в «Евгении Онегине», «Медном всаднике», «Борисе Годунове» представил довольно «разноцветную лингвистическую палитру» блюд и прочих «закусок» не только русской, но и других (английской, бельгийской, немецкой и итальянской) национальных кухонь:



Пред ним roast-beef окровавленный,

И трюфли, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым [13].

Уже этот фрагмент дает нам представление и о разнонациональных знаниях, и о тонком понимании поэтом вкусовых качеств каждого из названных кушаний. Тем не менее, П. А. Вяземский писал в воспоминаниях, что «он [Пушкин] вовсе не был лакомка. Он даже, думаю, не ценил и не хорошо постигал тайны поваренного искусства; но на иные вещи был он ужасный прожора. Помню, как в дороге съел он почти одним духом двадцать персиков, купленных в Торжке» [10].

И хотя сам А. С. Пушкин признавался, что отдает предпочтение более «простой и полезной» еде («Просыпаюсь в семь часов, пью кофей и лежу до трех часов. В три часа сажусь верхом, в пять в ванну и потом обедаю картофелем да гречневой кашей. До девяти часов читаю. Вот тебе мой день, и все на одно лицо», – писал он в письме к жене в 1833 г. [11]), это не мешало ему действительно со знанием и глубоким пониманием представить богатую и разнообразную картину кухонь народов мира.

Например, в письмах к С. Соболевскому он давал такие советы:



У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармезаном макарони

Да яишницу свари.

На досуге отобедай 

У Пожарского в Торжке,

Жареных котлет отведай (именно котлет)

И отправься налегке.

Как до Яжельбиц дотащит 

Колымагу мужичок,

То-то друг мой растаращит

Сладострастный свой глазок!

Поднесут тебе форели!

Тотчас их варить вели.

Как увидишь: посинели,

Влей в уху стакан шабли.

Чтоб уха была по сердцу, 

Можно будет в кипяток

Положить немного перцу,

Луку маленький кусок... [12].

Тексты великого поэта не позволяют усомниться в его кулинарно-этнических познаниях.

Веским доказательством этому стала составленная самим А. С. Пушкиным своеобразная книга советов.

Действительно, в первые десятилетия ХІХ века среди большинства писателей выработалась привычка создавать кулинарные пособия и так называемые «прихотники». Очень показателен факт, что многие рецепты блюд авторы произведений черпали из кулинарных книг. Появились даже признаки кулинарной моды на такое отношение писателей к еде и кулинарии в целом.

Во второй половине ХІХ в. упоминания как отдельных блюд, так и системы питания представителей различных слоев населения России встречаем в русской прозе значительно чаще.

Так, Д. В. Григорович в повести «Антон Горемыка» (1847) бедность семьи Антона подчеркивает названием такого блюда как тюря – «самая простая еда из хлебных сухарей и корок, намоченных в воде с солью» [6, с. 62]. А значимость этой еды Антон выражает в духе народной мудрости: «…человек из еды живет, что съешь, то и поживешь…» [6, с. 48], – проговаривает он перед едой.

Важную роль густативам отводит автор романа «Обломов» (1849) И. А. Гончаров. Рассказывая о детстве Обломова, писатель подчеркивает, что «… главной заботой в семье Обломовых была кухня и обед. Об обеде совещались целым домом. Всякий предлагал свое блюдо: кто суп с потрохами, кто лапшу или желудок, кто рубцы, кто красную, кто белую подливку к соусу. Всякий совет принимался в соображение… Забота о пище была первая и главная жизненная забота в Обломовке» [1, с. 115-116].

То есть, эта, казалось бы, обыкновенная констатация выбора блюд и отношения персонажей к еде имеет четко выраженные характеристические признаки. И культура питания в семье Обломова не ограничивается только свободой выбора блюд членами семьи, а тем, что во время их приготовления дворецкий безропотно и по нескольку раз бегает на кухню и вносит поправки в само приготовление почти каждого из блюд, стремясь учесть прихоти членов семьи помещика.

В семье Обломовых безотказно действовало неписаное правило: испеченный в праздничные дни «исполинский пирог» до последней крошки съедался всеми без исключения членами семьи за пять дней. Это делалось даже тогда, когда он уже становился очень черствым. Именно поэтому Обломов с самого детства глубоко осознавал ценность и значимость еды в жизни человека.

Кроме этого, писатель называет десятки изысканных блюд, которые готовились в доме Обломовых очень часто: «запеченные рябчики», «заливное из янтарной осетрины», «тушеная спаржа с потрохами» и др. Есть в романе и очень колоритные описания того, как и с каким аппетитом Илья Ильич Обломов поедал аристократические бисквиты, которые просто «таяли у него во рту» [1, с. 199]. Романист не оставил без внимания и тот факт, что общее настроение в семье Обломовых непременно отражалось на качестве блюд и, наоборот, качество продуктов сказывалось на настроении всей семьи.

Так, во время апатии Обломова кухарка Анисья приготовила ему вместо «сочной котлетки на завтрак яичницу, заправленную жесткой, залежавшейся в лавочке ветчиной» [1, с. 443]. И все это она объяснила тем, что у хозяина не было ни настроения, ни аппетита, он ел все, даже не обратив на блюдо внимания.

Даже тогда, когда к Обломову приехал его товарищ Штольц, хозяин будто бы и побеспокоился о том, чтобы на столе было всё изысканным, первосортным («сыру швейцарского фунт… язык, а бобы замените капустой…» [1, с. 449]), но, тем не менее, его личное настроение повлияло и на процедуру приготовления, и на вкус приготовленного: «жесткий язык… недоваренная баранина» [1, с. 454]. И хотя Обломов ел все это с особым аппетитом («…обсасывал косточки цыплёнка…» [1, с. 454]), Штольц был крайне удивлен – он очень хорошо знал вкусы своего товарища.

Во второй половине ХІХ в. постепенно меняются акценты в описании трапезы. Например, И. С. Тургенев в романе «Отцы и деты», описывая обед в доме Кирсановых, подчеркивал то, что именно это застолье дворян было чрезвычайно «обильным» [8, с. 235]. Однако употребление множества блюд было довольно «культурным»: «после жаренного пили чёрный херес» [8, с. 235], все остальное подавалось в четкой последовательности, в сопровождении «нужных слов» и т.д. А завершался обед чаепитием со сливками, с маслом и, конечно, с кренделями.

И. С. Тургенев довольно редко использовал собственно густативные прилагательные (как характерные или характеристические определения), и, может быть, именно поэтому каждое из них воспринимается по-особенному: «удивительный борщ», «превосходное вино», «вкуснейший завтрак».

В очерке П. И. Мельникова-Печерского «Красильниковы» (1852) есть небольшой, но информационно насыщенный эпизод, в котором предлагается авторское представление о «старинном хлебосольстве купца старого закала» [7, с. 305] Корнея Егоровича, при встрече гостей угощающего каждого из них «рюмкой вина, чашкой чаю и хорошей русской закуской» [7, с. 305].

Если в первой половине ХІХ в. в произведениях русских писателей действительно доминировали картины больших застолий и даже развернутые описания пищи и процесса ее принятия в «высших слоях» общества, то в последнее десятилетие писатели не просто отказались от гастрономических характеристик, но и, наоборот, «расширили» сферу «неохваченных» этносов и социальных стратов. Именно это повысило важность каждого упоминания пищевого продукта, приема пищи, делая его по-своему характерообразующим.

Одним из лучших доказательств сказанного служит большинство юмористических рассказов, в частности рассказ А. П. Чехова «Глупый француз» (1880), в котором в форме наблюдения этого персонажа предлагается почти вся система уникального национального, и прежде всего, трактирного питания в России.

Персонаж, французский клоун Генри Пуркуа, в одном из московских трактиров заказал себе на завтрак, как ему хотелось, «французское блюдо» «консоме» – «бульон, по-особенному осветлённый и обогащенный экстрактивными веществами, то есть, двойной бульон» [9, с. 453]. Трактирный половой предложил Пуркуа к бульону яйцо пашот, но француз пожелал к двойному бульону гренки, мотивируя все это тем, что «…c пашотом слишком сытно» [9, с. 299].

Но во время ожидания заказа француз обратил внимание на то, что в русском трактире люди очень быстро и главное много ели: один из посетителей за каких-то пять минут съел «пять больших блинов, поливая их топленым сливочным маслом и щедро накладывая на них красную икру» [9, с. 299]. Еще больше удивила француза просьба этого же клиента: «Подай еще порцию! Да что у вас за порции такие? Подай сразу штук десять или пятнадцать. А еще дай балыка… семги, что ли!» [9, с. 299]. И все это посетитель съел очень быстро, почти не разжевывая.

Француз был шокирован и аппетитом других посетителей – они еще быстрее предыдущего расправлялись и с горами блинов, и с другими яствами. А тем временем первый посетитель попросил, чтобы ему принесли что-нибудь «легкое», например, «порцию селянки из осетрины» [9, с. 299], которую он ожидал с явным волнением и нетерпением. Француз, с ужасом слушая возмущения посетителя и не выдержав такого поведения, решил объяснить ему, что поедание такого количества еды и с такой скоростью может навредить здоровью, чем еще больше рассердил жалобщика. То есть, заметно гиперболизируя, писатель акцентировал внимание читателя на таких «особенностях» национального питания русских, которое в Европе встречается довольно редко. Но вместе с этим А. П. Чехов подчеркнул превосходство и богатство национальной кухни, ее сытность в сравнении с европейской.

В рассказе «Волшебный доктор» А. И. Куприн предложил читателю подробное описание витрины гастронома, на которой представлено такое обилие столичных продуктов, что изголодавшиеся дети семьи Мерцаловых не только не могли оторвать от него своих голодных взглядов, но и теряли сознание. На этот раз писатель использовал приём контраста и кричащую роскошь снеди визуализировал глазами голодных детей: «горы красных крепких яблок и апельсинов; правильные пирамиды мандаринов, нежно золотившихся сквозь окутывающую их папирусную бумагу; протянулись на блюдах, уродливо разинув рты и выпучив глаза, огромные копченые рыбы; ниже, окружённые гирляндами колбас, красовались сочные разрезанные окорока, с толстым слоем розоватого сала… глядя на эту картину, оба мальчика на минуту забыли о двенадцатиградусном морозе…» [4, с. 23].

А в рассказе «Гамбринус» А. Куприн с помощью густативно-характеристических прилагательных (точнее – соединив «густой» и «кислый» запахи) предложил читателю представить запах «вчерашнего» (уже несвежего) пива, которое, ко всему прочему, приобрело темный цвет.

Зато как аппетитно раскрывает автор настоящий вкус пива, подаваемого в «Гамбринусе» весной вместе с «жирной хамсой», а осенью – с «прозрачной камбалой». Сезонное сочетание этих продуктов создает благоухающую атмосферу в «Гамбринусе», где люди, наслаждаясь вкусом, молча, получают необыкновенное удовольствие.

Понимая, что в рамках статьи нельзя охватить всех фактов и аспектов предмета исследования, а значит, и делать какие-то системные выводы невозможно, ограничимся хотя бы самыми очевидными из них:

во-первых, ведущие русские писатели ХІХ в. отразили в своих произведениях действительно богатое разнообразие этнолингвистических и лингвокультурных знаний об основных густативных объектах и художественных моделях и образах блюд русской кухни, а также процессах их приготовления, да и о системе питания в целом;

во-вторых, поскольку интересы мастеров слова по-своему сконцентрировались на застольях высших слоев населения, процессы питания городских и деревенских «низов» представлены на страницах русской литературы лишь частично;

в-третьих, к концу ХІХ в. писатели, изображая жизнь уже всех социально-этнических слоев российского общества, наполнили свои произведения описаниями приготовления и потребления еды, но знания о системе питания русского народа – несомненно интересные и значимые в этно- и лингвокультурном плане – так и остались не обобщенными.

Всё вышесказанное свидетельствует о масштабности и актуальности данной проблемы, требующей специального системного исследования и решения.



Список использованной литературы

1. Гончаров И. Обломов : роман / И. Гончаров. – М. : Дрофа, 2006. – 605 с.

2. Даль В. Толковый словарь русского языка / В. Даль. – М. : Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2002. – 736 с.

3. Коды повседневности в славянской культуре: еда и одежда. – СПб. : Алетейя, 2011. – 560 с.

4. Куприн А. Избранные сочинения / А. Куприн. – М. : Художественная литература, 1985. – 234 с

5. Прихотник, указывающий способы иметь наилучший стол. – СПб, 1809.

6. Русская романтическая повесть писателей 20-40-х г. ХІХ в. ; состав. В. Сахаров. – М. : Пресса, 1992. – 464 с.

7. Русская проза второй половины ХІХ в. – М. : Дрофа, 2003. – 480 с.

8. Тургенев И. Записки охотника. Отцы и дети / И. Тургенев ; пред. и коммент. В. И. Коровина. – М. : Дет. лит., 1981. – 735 с.

9. Чехов А. Рассказы. Повести. Пьесы / А. Чехов. – М. : Издательство «Художественная литература», 1974. – 750 с.

10. www.as-pushkin.net/.../vospominaniya-21.htm

11. www.as-pushkin.net/pushkin/pisma/538.php

12. www.rvb.ru/.../01versus/05misc23_36/1826/0684.htm

13. ModernLib.ru/.../evgeniy_onegin/read


В. В. Любецкая

канд. филол. наук, старший преподаватель


ЭПИЧЕСКОЕ НАЧАЛО В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МЫШЛЕНИИ И. А. ГОНЧАРОВА И Л. Н. ТОЛСТОГО
У статті розглянуто епічний виток у художньому мисленні І. О. Гончарова та Л. М. Толстого. Осмислено об’єктивність авторського погляду на зображувальні події, бачення та сприйняття світу як цілісності. Проаналізовано епічний спокійний гумор І. О. Гончарова і епопейну всеосяжність розуміння буття у Л. М. Толстого.

Ключові слова: епічне мислення, епопейне ціле, об’єктивність, «звичайність», гумор, закон «зчеплень».

В статье рассматривается эпическое начало в художественном мышлении И. А. Гончарова и Л. Н. Толстого. Осмысливается объективность авторского взгляда на изображаемые события, видение и приятие мира как целостности. Анализируется эпический спокойный юмор И. А. Гончарова и эпопейная всеохватность в постижение бытия у Л. Н. Толстого.

Ключевые слова: эпическое мышление, эпопейное целое, объективность, «обыкновенность», юмор, закон «сцеплений».

The article discusses the epic beginning of I. A. Goncharov’s and L. N. Tolstoy’s artistic thinking. It is perceived objectiveness of the author’s view of illustrated doings, vision and acceptance of the world as a whole. The article analyzes epic calm of I. A. Goncharov’s humor and L. N. Tolstoy’s epic inclusiveness in the comprehension of the being.

Key words: epic thinking, epic holistic, objectiveness, «ordinary», humor, the act of grasping.
Эпическое начало присуще художественному мышлению двух великих русских писателей – И. А. Гончарову и Л. Н. Толстому. Объективность, спокойствие и уравновешенность авторского взгляда на изображаемые события, «видение и приятие мира как целостности» [1] характеризует эпическое мышление. Эпическим мышлением, «широким» взглядом на мир обладает тот художник, который приобщен к «целому миру», к общенациональному сознанию. Приобщившись к этому миру, писатель невольно овладевает характерным для данного мира поэтическим, мифологическим мышлением. «Целый мир» предстает как живое средоточие жизни, изначальная цельность и полнота, которой человек может принадлежать безраздельно [2, с. 67].

Стремление представить в произведении картину жизни с возможно большей полнотой и беспристрастностью, охватить образ предмета, отчеканить, изваять его, и есть установка на объективное созерцание мира. Художественный метод И. А. Гончарова традиционно называют «объективным». И. А. Гончаров соединяет в себе творца и мыслителя, который выверяет все свои литературные материалы, документы и стремится оставить только тщательно отобранные. Такой сознательный подход к творчеству можно назвать прагматичным, но это совсем не уменьшает художественный талант И. А. Гончарова. В статье «Лучше поздно, чем никогда» И. А. Гончаров пишет о возможности рисовать мир только образами и картинами, «и притом большими, следовательно писать долго, медленно и трудно» [3]. То есть, не смотря на эпическое начало и связанную с ним «объективность» творческого взгляда, характерную для творчества И. А. Гончарова, писатель акцентирует внимание на самоценной значимости личного восприятия автора: «То, что не выросло и не созрело во мне самом, чего я не видел, не наблюдал, чем не жил, – то недоступно моему перу! У меня есть (или была) своя нива, свой грунт, как есть своя родина, свой родной воздух, друзья и недруги, свой мир наблюдений, впечатлений и воспоминаний, – и я писал только то, что переживал, что мыслил, чувствовал, что любил, что близко видел и знал, – словом, писал и свою жизнь и то, что к ней прирастало» [3]. Из этого следует, что И. А. Гончаров осознает принципы своего творчества, детально объясняя «некоторые цели своей литературной задачи» [4], и делая необходимые умозаключения. Рядом с лирическими и драматическими мирами других писателей, мир И. А. Гончарова, конечно, предстает по преимуществу эпическим. Речь не идет об античном эпосе, который был возрожден в поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души». В центре внимания Н. В. Гоголя «не личность и ее индивидуальная судьба, но национально-народное множество, общественное единство … Все действующие лица “поэмы”, в том числе и эпизодические, увидены Гоголем в общероссийском масштабе, высвечены общенациональным светом и заключают в себе наряду с приметами помещичьего, чиновничьего, простонародного быта “коренные свойства” “русской природы”» [5, с. 21–22]. Поражает эпическая ширь гоголевского замысла, в поэме обосновывается надежда на преодоление гнетущей эпохи «безочарованья» [6, т. 8, с. 402]. Писатель реализовывает в своем произведении величественный замысел «малой эпопеи» современного эпоса. Тем не менее, гоголевские упования на героико-эпический потенциал действительности оказываются иллюзорны и утопичны. И. А. Гончаров уже не ищет как Н. В. Гоголь «в былом прошедшем уроков для настоящего» [6, т. 8, с. 478–479]. Пошлость и прозаизм современности зримо представлены в творчестве И. А. Гончарова. Смена эпох для И. А. Гончарова – исторически неизбежный и закономерный факт, в отличие от Н. В. Гоголя, для которого эта смена трагична, ознаменована разложение, оскудением, нравственным опустошением. На смену живому, героическому, патриархальному укладу приходит иной, раздробленно-мертвый, расщепленный, лишенный мирности мира быт. Уклонение от полноты истины лишает действительность всего поэтического, погружая ее и современное искусство в прозаизм. Точнее, поэзия если и не исчезает, то, по мысли, В. А. Недзвецкого, «меняется качественно, проникаясь и опосредуясь прозой, с которой пребывает теперь в неразрывном единстве». Наиболее адекватной и поэтому ведущей формой данной поэзии становится роман – «создание нового времени, наиболее распространенный теперь из всех видов поэтических произведений» [5, с. 24].

Творческий путь И. А. Гончарова совпадает с эпохой формирования и распада русского эпоса. Исчезает мир эпопеи с национальным героическим прошлым, мир «начал» и «вершин». Изображаемый мир уже не соотнесен с «абсолютным прошлым», который находится на недосягаемом ценностно-временном уровне и отделен от настоящего эпической дистанцией. Именно эпическое абсолютное прошлое являлось источником и началом для всего подлинно значимого, а эпический мир, как и эпический герой, был исключительно завершен и неизменен. В художественных произведениях И. А. Гончарова нет ничего «абсолютного», но также нет и условного, отвлеченного, почти ничего «сочиненного». И. А. Гончаров черпает впечатления из реальной действительности, зорко приглядываясь и чутко прислушиваясь к ее образам и звукам. Под прозрачной тканью вымысла видятся художественные отклики на реальную жизнь. Весьма характерно, что в творчестве И. А. Гончарова не находят своего развития фантастические мотивы, присущие творчеству А. С. Пушкина, Ю. М. Лермонтова, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского. Все «страшное», «потустороннее», мистическое и даже религиозное отступает перед логикой и рациональностью. Отныне все «обыкновенно», отсюда эпически спокойная, уравновешенная позиция гармоничного приятия мира, стремление к объективности, к созданию объемного образа. Громадную наблюдательность при созерцании действительности И. А. Гончаровым нельзя определить как пассивность. Благодаря ровности изображения возникает трезвость оценок, и все соразмерено сливается у писателя в один целостный образ.



Остановимся подробнее на романе «Обыкновенная история» для осмысления реализации эпического начала у И. А. Гончарова. Автор «Обыкновенной истории» открывает новый период русского романа и реализма в целом. Именно в жанре романа укладывается вся жизнь, отражается «океана бытия»: «со всею точностью», не исключая также и пресловутых «пятен» [7, с. 98]. И. А. Гончаров – реалистический художник, но он не пытается добиться абсолютной, математической правды, которой в искусстве не существует. Писатель считает, что «явление, переносимое целиком из жизни в произведение искусства, потеряет истинность действительности и не станет художественной правдой» [8, с. 30]. Так в романе «Обыкновенная история» задан эпический вектор, появляются «эпические» типы романтика и делового человека, изображается свойственный человечеству разлад между идеализмом и практичностью. Показательно, что разлад изображен И. А. Гончаровым не трагически, как уже отмечалось выше, а комически, с легкой иронией. Писатель сближает юмор и иронию с объективностью, утверждая, таким образом, юмор как одно из слагаемых «эпического» дарования. Н. Л. Ермолаева считает, что именно «в гончаровском юморе выразилось эпическое мышление писателя … Насмешка над героем в произведениях Гончарова всегда снисходительная, добрая и мудрая, не принижающая человеческое достоинство» [1]. Можно сказать, что в юморе И. А. Гончарова, для которого важны эстетические и нравственные идеалы, выражается житейская мудрость целого народа. Одним из способов выражения комического взгляда на мир у И. А. Гончарова выступает пародирование, объектом которого чаще всего становится «образ романтического героя и приметы “ужасного” романтического стиля. Материалом для пародирования и создания различного рода комических ситуаций Гончарову… служит быт, дававший возможность приблизить понимание юмористической ситуации к читательскому жизненному опыту и тем самым объективировать ее» [1]. Излюбленными приемами создания комической ситуации, по наблюдению Н. Л. Ермолаевой, становятся противопоставление и сравнение в художественном мире И. А. Гончарова: «Комические сравнения украшают произведения… обеспечивая внешний комизм образам и ситуациям. В позднем… творчестве усиливается комизм, связанный с показом внутреннего мира героев» [1]. На таком комическом противопоставлении и диалектическом столкновении героев построен роман И. А. Гончарова «Обыкновенная история». Сталкивая контрастные, противоположные друг другу взгляды на жизнь, на одни и те же предметы и явления, романист реализует комический потенциал несоответствия жизни во всем ее многообразии и полноте любым ограничивающим ее представлениям. Александр Адуев – юный провинциал 30-х годов, избранный И. А. Гончаровым в качестве главного объекта изображения, человек, не отличающийся особыми достоинствами. Он не обладает талантом писателя или поэта, хотя и имеет некоторую склонность к художественному творчеству. Он не очень умен и не очень настойчив – это рядовой представитель общества, усвоивший характер чувств и манеру поведения персонажей литературы предромантической и романтической литературы. «Подражательность, вошедшая в само нутро молодого человека, определяет неестественность поведения, натужность речей, легко поддающихся осмеянию. Одновременно – это “обыкновенный здоровый юноша, лишь находящийся в романтической стадии своего развития”» [9, с. 18]. И. А. Гончаров невольно делает акцент на том, что его история – сюжет романа и ее герой «обыкновенны», что и составляет главное отличие от литературы романтической. Подсветкой для комического образа мечтательного Александра становится повествование о трезвой реальности, о «норме» жизни, которую проповедует Петр Иванович Адуев, дядя главного героя. Два этих характера, заинтересовавшие И. А. Гончарова, были ярчайшими типами своего времени. Диалоги дядюшки и племянника написаны романистом блестяще. Петр Иванович Адуев спокойно, уверенно, безапелляционно разбивает наивные представления своего племянника. И. А. Гончаров прибегает к средствам юмора в реалистическом изображении действительности, а также в своей идейной и творческой полемике с романтическим мироощущением и принципами литературного романтизма. Несмотря на высмеивание своего героя, эпический юмор И. А. Гончарова можно охарактеризовать как свободный и легкий; он не предъявляет строгих требований к человеку, потому что каждый имеет свои слабости и недостатки, и каждый причастен к тем грехам, над которыми посмеивается. К такому выводу приходит и главный герой романа – Александр Адуев, в своем письме к дядюшке он пишет: «Все мы смешны: но скажите, кто, не краснея за себя, решится заклеймить позорною бранью… юношеские, благородные, пылкие, хоть и не совсем умеренные мечты? Кто не питал в свою очередь бесплодного желания, не ставил себя героем доблестного подвига, торжественной песни, громкого повествования? Чье воображение не уносилось к баснословным, героическим временам? … Если найдется такой человек, пусть он бросит камень в меня…» [10, с. 286]. Роман «Обыкновенная история» – эпопея личности, сталкивающейся с прозой жизни. Петербург, в который попадает Александр Адуев, покинув родные Грачи, с его реальными противоречиями рушит прекраснодушный романтизм юноши. При этом автор «Обыкновенной истории» не рисует нам широкой картины общественной жизни Петербурга, а изображает столицу как систему взглядов столичного жителя – Петра Ивановича Адуева, который и демонстрирует нежизненность идеалов Александра.

Отметим, что пространственные характеристики героев имеют признаки «эпических типов»; так образ Грачей в романе И. А. Гончарова несет приметы патриархальной идиллии, а образ делового Петербурга – признаки «петербургского текста», порядок и нравы в доме Петра Ивановича Адуева представляют «новый мир» и людей «живого дела». Крушение иллюзий героя продолжительно и многообразно. Жизненные разочарования в любви, в дружбе, в творчестве, в службе, приводят героя к отчаянию и пресыщению. Романтизм Александра рушится окончательно. Он перестает считать себя исключительной личностью и готов жить вместе с «толпой», которую ранее ненавидел. Являясь противником «иллюзий», И. А. Гончаров сочувствует не всякой реальности. В эпилоге романа писатель с грустью наблюдает за своим изменившимся героем, не идеализируя его, а сохраняя всю меру своей объективности.

Итак, художественное мышление И. А. Гончарова содержит в себе эпическое начало. Писатель, при построении образов, сюжетов и сцен, тяготеет к полноте и многообразию в отражении действительности, что способствует авторской объективности. Все увиденное художник стремится запечатлеть как готовую и обрамленную картину, представляя мир в образах, за которыми, как считает Н. Л. Ермолаева, виделась бы, если не целая эпоха, то целая нация в ее нравственных и культурных определениях: «Широта и глубина обобщения в показе героев и действительности помогают писателю сблизить историю и современность, он пишет о современности как об истории, что дает право исследователям назвать его героев “герой-время”, “герой-эпоха” (В. И. Мельник)» [1]. Отдельно стоит сказать об эпически спокойном юморе писателя. И. А. Гончаровым порожден новый масштаб видения, благодаря такой особенности как отношение юмора к своему объекту – это осознание теснейшей связи между недостатками и достоинствами человека. Комизм ситуаций и образов часто связан в романе «Обыкновенная история» с эффектом непредсказуемости, неожиданности жизни; и юмористическое освещение двух «крайних» взглядов на мир позволяет И. А. Гончарову создать реальный образ «живой жизни». Писатель погружается в «обыкновенную» жизнь людей «обыкновенных», открывая их уникальное своеобразие, комические и трагические законы и быта, и бытия. Умение увидеть поэзию в будничной повседневной жизни и сочетать два плана изображения – обыкновенный (малый мир) и необыкновенный, причастный идеалу, является основой эпического мировидения И. А. Гончарова.

Вершиной эпического творчества Л. Н. Толстого принято считать роман-эпопею «Война и мир». Характерно, что в набросках предисловия к «Войне и миру» Л. Н. Толстой заявляет, что русские не умеют писать романов, как они понимаются в Европе. Замысел будущего сочинения (романа «Война и мир») прямо ассоциируется у Л. Н. Толстого с древнегреческим эпосом. Как пишет Э. Г. Бабаев в своей монографии «Лев Толстой и русская журналистика его эпохи», об этом свидетельствует дневник писателя, обращение Л. Н. Толстого к философско-эстетическому наследию Г. В. Ф. Гегеля и гомеровскому эпосу [11]. Л. Н. Толстой не следует, как Н. В. Гоголь, создавая поэму «Мертвые души», всецело традициям эпического искусства древности, но его творчество чрезвычайно многопланово, сложно по своему жанровому составу, по своей структурно-жанровой организации. Можно смело утверждать, что в творчестве Л. Н. Толстого представлены разнообразные жанровые формы в их различных модификациях. Подлинно новационным, уникальным в структурно-жанровом плане, выходящим даже за рамки художественности в силу стремления к объективности (эпическое начало) является произведение «Война и мир».

Суть замысла сводилась к тому, чтобы «захватить все». Эпическая широта – один из главных признаков «Войны и мира». Особенно важен тот факт, что художник пытается в романе сказать не обо всем, а именно все, что, конечно, представляется маловероятным и выходящим за рамки возможностей традиционных, во всяком случае прозаических, жанров. Главные герои романа «Война и мир» и отдельные лица, и масса лиц, единое «мы» героической эпохи в истории. Характерно, что сложный душевный мир князя Андрея Болконского, Пьера Безухова, Наташи Ростовой раскрывается и проясняется в среде солдат, крестьян, дворовых людей. Казалось бы, эта среда бесконечно далека от богатых и знатных людей, но подлинное познание души героя возможно у Л. Н. Толстого посредством познания других, многих душ. Образ народа, состоящий из множества отдельных характеров, портретов и типов, собственно эпический и превращает роман в эпос, что является художественным открытием Л. Н. Толстого. Сам Л. Н. Толстой осознавал и подчеркивал жанровую оригинальность и необычность своего романа [12, с. 116].

Смысл работы над «Войной и миром» заключался для Л. Н. Толстого в исследовании жизни, в попытке, идя вглубь, «докопаться» до ее начал, до таинственных сил, определяющих и направляющих ее течение. Тут искусство соприкасается с историей, философией, с наукой по закону «сцеплений». Эпическое начало лежит и раскрывается в самом стремлении Л. Н. Толстого к целостному отображению истории и жизни, которая состоит из множества случайностей, бесконечных житейских мелочей, неважных и неинтересных для историка или философа. В отличие от И. А. Гончарова, у Л. Н. Толстого наравне с характерами отдельных людей, их частной жизни созидаются характеры и судьбы народов. «Плодом гениального прозрения», проникающим во все многообразное течение жизни был назван роман «Война и мир» Н. Н. Страховым: «Какая громада и какая стройность! Ничего подобного не представляет нам ни одна литература. Тысячи лиц, тысячи сцен, всевозможные сферы государственной и частной жизни, история, война, все ужасы, какие есть на земле, все страсти, все моменты человеческой жизни, от крика новорожденного ребенка до последней вспышки чувства умирающего старика, все радости и горести, доступные человеку, всевозможные душевные настроения … А между тем ни одна фигура не заслоняет другой, ни одна сцена, ни одно впечатление не мешают другим сценам и впечатлениям, все на месте, все ясно, все раздельно и все гармонирует между собою и с целым» [13].

Эпиграф романа гласит: «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды» [14]. Л. Н. Толстой изображает истинное величие русских людей, противопоставляет его величию ложному, погружается в нравственный мир и быт своих героев, во все явления их жизни, любовь, страдание, смерть, во все проявления добра и жизненной правды. Художник дает в своем произведении формулу героической жизни, но героическая жизнь не исчерпывает собою задачи автора: «Предмет его, очевидно, гораздо шире. Главная мысль, которою он руководится при изображении героических явлений, состоит в том, чтобы открыть их человеческую основу, показать в героях – людей» [15]. При этом сам Л. Н. Толстой говорил, что, «если бы он захотел словами сказать все то, что имел в виду выразить романом, ему пришлось бы заново написать тот же самый роман» [16, с. 5]. То есть именно данная форма и данное «сцепление мыслей» наиболее объективно (по мнению Л. Н. Толстого) отражают реальную действительность. «Объективность гр. Л. Н. Толстого, очевидно, обращена в другую сторону – не на идеальные предметы, а на то, что мы противополагаем, – на так называемую действительность, на то, что не достигает идеала, уклоняется от него, противоречит ему и, однако же, существует, как бы свидетельствуя о его бессилии. Гр. Л. Н. Толстой есть реалист, то есть принадлежит к давно господствующему и весьма сильному направлению нашей литературы. Он глубоко сочувствует стремлению наших умов и вкусов к реализму, и его сила заключается в том, что он умеет вполне удовлетворить этому стремлению» [15].

Теоретизирование Л. Н. Толстого по поводу собственного художественного-эстетического опыта есть неустанное стремление писателя к адекватному отображению мира. Видение мира у Л. Н. Толстого универсально, эпично по своей сути, отсюда и особенность его творческого метода. Разнообразные отступления в романе «Война и мир» Л. Н. Толстого есть всегда необходимая, органичная составная общей, целостной структуры произведения писателя. Как пишет Е. В. Николаева: «Трудно предположить, в какую форму оно могло бы вылиться» [17, с. 21]. И вылилось в эпическое (в данном случае синоним «эпопейное») целое, «содержащее в себе установку на всеохватывающее постижение бытия в его целостности и единстве, установку на постижение универсальной подлинно эпической инстанции бытия, глубинной субстанциально гармоничной первоосновы жизни, начала эпического единения мира» [18]. Закон «сцеплений», блестяще воплощенный в романе-эпопеи «Война и мир», действует не только внутри одного произведения, но и связывает отдельные сочинения Л. Н. Толстого в гармоническое целое.


1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15


База даних захищена авторським правом ©shag.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка